Мария Фадеева – Олькины каникулы с магическим уклоном (страница 3)
Бабушка Гриппа со страшной скоростью стала метать на стол банки, тарелки и чашки. Потом плюхнула туда же закопченный, пузатый чайник. Мы, что человек сто гостей ждем?
– Иди, золотко, умойся, причешись и завтракать будем. Сейчас и кашка поспеет!
Я пошла. Выходит гостей не будет. Мне страшно стало.
В итоге я съела: тарелку пшенной каши с вареньем, два блина с вареньем, сметаной и маслом. И выпила чашку чая. Агриппина Микулишна осталась недовольной.
– Оленька, кушать надо хорошо. Вон папа твой, когда маленький был… Хм… хм, н-да. Так о чем это я? Ага! Чтобы здоровой быть и сильной кушать надо хорошо. А на тебя глянешь – плакать хочется. В чем только душа держится? Знаешь, как в старину работников набирали? Сначала сажали его и кормили. Хорошо ест – хорошо работает. А ты? Поклевала чуток и уже все…
Спорить трудно. Я едва дышу. Нужно на улицу скорее. Подальше от бабушки. Хотя про работника задело. А оговорочку про папу я запомнила. Интересно, какой он был? На фотографиях папа всегда улыбается и смотрит на маму. А мама рядом с ним счастливая. И не верится, что он просто раз и исчез. Вот бы разгадать эту тайну!
Перекатываясь с бока на бок, доползла до крылечка. Села. Сил больше нет. Все ушли на еду.
Травка зеленеет, солнышко блестит, а по двору гуси гуляют белые и траву эту едят. Меня замутило.
И тут…
Один гусь, с черным пятном на крыле, поворачивается ко мне и говорит:
– Чего смотришь? Трава в горло не лезет. Шла бы ты лучше погулять!
– Чего?
– Шла бы ты… То есть га-га-га!
И пошел себе дальше – траву щипать. А я поняла, как это, когда челюсть вниз падает, а обратно возвращаться не хочет. Хотя я человек привыкший. Мне было года три, сразу после того как папа исчез, когда наша кошка начала со мной разговаривать. Мы с ней довольно весело время проводили. Она меня учила с бумажками играть и карандаши под кровать загонять, а я ее конфетами кормила. А потом мама узнала. Поохала и повела меня к врачу. Врач тоже долго охал и ахал, а потом сказал, что это у детей бывает от одиночества и пережитого стресса. Что-то еще про папу шепотом добавил. Мама переживала очень и много плакала. А потом, по совету бабушки Наташи (маминой мамы), сдала меня в детский сад. По мне, так с кошкой веселее было, чем в саду. От переедания у меня воспоминания зашевелились и начались галлюцинации! Гуси не говорят!
Хотя я «гусиного» совета послушалась и пошла гулять. Как пошла? Покатилась скорее.
Трава вся в росе. Такие ма-а-аленькие алмазики на зеленых ножках. Красиво, но мокро. На дороге следы жизнедеятельности коров. Прохладно. Хорошо.
Прошла я дома три-четыре. Домики все деревянные с расписными ставенками (бабушка мне вчера рассказала и показала, как что в деревенском доме называется). Заборчик и цветы – это палисадник, оказывается.
Так вот, прошла я несколько домов и остановилось. Потому, что там был плакат. Как в лесу. Нарисован медведь с папкой в лапе. И написано: часы работы с 08 до 18 00. Но и это не все!
Из дверей домика, ко мне спиной, выходил человек. Косматый, одетый в коричневую, пушистую кофту, полосатые брюки и лапти. Мужчина ко мне поворачивается и где-то из глубин бороды (такой же косматой) говорит:
– А ты кто такая? И чегой тут делаешь?
– Я Оля! – говорю. – Гуляю тут после блинов.
– Понял, ты Агриппины внучка будешь! Витальки-хулигана дочка значится? Ну, давай знакомиться! Я Топтыгин Николай Потапович! Деревней энтой руковожу, так сказать! Увидимся еще. Бывай.
Николай Потапович рукой помахал, калитку закрыл и по своим делам пошел. Наверное, в лаптях ходить неудобно, уж очень сильно он косолапил.
Иду дальше. Размышляю. О своем папе за последнее время я уже дважды слышала. Почему его хулиганом назвали? Интересненько!
Иду дальше, по сторонам глазею, блины перевариваю.
У каждого домика собака косматая лежит: ни лает, ни рычит, а смотрит только.
В итоге подхожу к одному дому примечательному. Судите сами! Собак нет и забора тоже. А вот железа было много. Рядом с крыльцом лежали гнутые рельсы, какие-то огромные куски металла, цепи и половина железного корпуса машины. Ровно половина и крыло. Железное. С перьями! Перья тоже из железа. Красивое такое крыло. Стою – смотрю. А крыло уползает. Медленно так, как гусеница. Раз и за углом дома скрылось. Ого, подумала я, и пошла дальше.
В палисадниках цветочки разноцветные и крапива. Дошла я почти до конца деревни. За последним домом виднелась полоска зеленого поля и лес. Роса на траве уже высохла, и солнце стало припекать.
У дома, к колышку была привязана корова. Черная с белыми пятнами. Но не это меня остановило. У дома были ноги! Настоящие, куриные ноги. Только размером со слона.
Стою! Смотрю! Челюсть не подбираю, пусть себе лежит в травке.
– Ну и чего вылупилась? Можно подумать, избы на курьих ногах не видела? – раздался справа низкий голос.
– Только в книжках, на картинках! – шепчу в ответ.
– А-а-а, городская!
Я кивнула не поворачиваясь. Трудно оторваться от разглядывания гигантских куриных ног.
– Ты эта, иди отсюдова лучше. Ноги они не для туристов!
Я повернулась на голос, но там, никого кроме коровы черно-белой масти и не было.
– Эх, городские! Ни ума, ни понятия. Разве можно так зеньки пучить?
– Э-э-э?
– Му, говорю! Му-у-у-у.
Меня затрясло. Да сколько можно! Сначала гусь, теперь корова! Вы что, сговорились!? Я уже большая, и во всякую ерундистику не верю. И вообще! Нельзя так со мной. Я хоть и привыкшая, но все это как-то…
И тут я, неожиданно для себя… разревелась! Я не плакса, вы не думайте! Я даже, когда дома с табуретки или с дивана падаю не плачу. А тут довели! То знаков понавешивают, а я думай, что к чему. То животные говорящие… ноги куриные, бабушка новая… Хочу домой!
Хлюпая носом, я побежала к дому Агриппины Микулишны.
Глава 3.
Мокрые разговоры под малиновое варенье
Моя сумка-чемодан стояла в углу комнаты совершенно пустая. Агриппина Микулишна разложила все вещи. Противная бабка! Слезы сразу высохли. Не иначе, как от злости.
Я бегала от шкафа к сумке и немного успокаивалась по ходу. Конечно, я отлично помнила, что мама на раскопках. И что? Я могу дома и одна жить. Соседка, тетя Юля, будет за мной приглядывать, как обычно. А спать я буду с включенным светом, так не страшно. И потом, бабушка Наташа вернется из своего санатория и заберет меня к себе. У нее, конечно скучно, но зато, она не запрещает смотреть телевизор и играть в телефон! А тут телефон не ловит, и телевизора нет! Только блины, каша и странные непонятности!
Или к маме могу, прямо на раскопки… Хотя нет, там палатка и комары… Б-з-з-з… Меня передернуло от отвращения.
– Оля, пойдем за стол. Поговорить надо! – прогудела где-то у потолка Агриппина Микулишна.
Я помотала головой от вредности. Слезы опять просились наружу. Не пойду я ни за какой стол. Не буду я ни с кем говорить!
– Мне на автобус надо успеть. Потом на поезд. Некогда разговоры говорить.
– Давай, подсоблю! Но на дорогу поесть надо. Сил прибавится.
Бабушка Агриппина стала помогать укладывать вещи. Потом сходила и принесла мою зубную щетку.
– Вроде все собрали! – оглядев комнату, грустным тихим голосом сказала она. – Пойдем, Оленька! Перекусим, и я тебя на автобус провожу. Ты к матери поедешь?
Не известно от чего мне тоже стало грустно. Захотелось опять поплакать, но я сдержалась и послушно пошла за стол. Никаких съедобных гор. На столе стояла тарелка с сыром и хлебом и чашка чая.
– Бутерброды тебе сделать?
Казалось еще немного и Агриппина Микулишна расплачется.
– Да, пожалуйста!
– Хорошо, ты чай пей. А я пока настрогаю тебе в дорогу.
Я пила чай и ела любимый сыр. Бабушка возилась на крохотной кухоньке, как она только там умещается? Белые, вышитые занавески на окнах грустно покачивались от слабого ветерка. Небо было торжественно-тревожным.
Без лишних разговоров мы шли к автобусу. Погода, такая солнечная с утра, испортилась. На небе гуляли хмурые, недовольные тучи.
Бабушка поставила сумку на траву, и мы стали ждать. Молча.
Мне почему-то было стыдно. Вон она какая. Не спорит, помогает, провожает. А я? Разве так можно!
– С-спасибо вам! – чуть заикаясь, сказала я.
– За что, детынька?
– За все!