Мария Евсеева – Дурная слава (страница 3)
Почти сразу же я увидел, как прилизыш сказал ей что-то на ухо, и она рассмеялась. Ее улыбка выбила меня из колеи. Я тот час же представил, как следом за первой парочкой уходят и они, и от этого мне стало по-настоящему противно. Я не мог даже
И вот я сижу на этих долбанных порожках и жалею, что вообще приехал сюда. Перед глазами стоит одна и та же неизменная картинка, которую я нарисовал себе сам. И улыбка. Ее чертовски соблазнительная улыбка!
Я ухмыляюсь. На ум приходит примитивное прозвище «Ковбой» — ну уж извините! на что способен! — и застревает где-то на подкорке, хотя я стремлюсь сразу же выкинуть его из головы.
Поэтому вскидываюсь:
— Эй! Парень! — обращаюсь к парнишке, взбегающему по ступенькам. А потом вспоминаю, что бросил курить, и машу головой, чтобы тот продолжал идти своей дорогой.
Но меня выворачивает наизнанку. Черт! Я взрываюсь! Встаю и спешу умчать отсюда куда подальше. Я надеваю шлем, вставляю ключ, рывком нажимаю на кнопку зажигания и стартер и, стиснув зубы, уже собираюсь дать газу… как застываю на месте. Потому что снова вижу ее, Ковбоя.
С визгом она вываливается из дверей, обрушивая на качка из фейсконтроля такую брань, что я не могу не усмехнуться, и буквально пару секунд мечется из стороны в сторону. Выглядит она слегка потрепано, но ей и это идет. Ее длинные рыжие волосы волной встали у лба, отчего ее миленькая мордашка открылась мне полностью.
Я не свожу с нее глаз. И пока не понимаю, что произошло — жду, когда прилизыш выскочит следом за ней. Но ни он, ни ее подружка не спешат составить девчонке компанию. Я уже хочу соскочить с мотоцикла, чтобы… чтобы… Не знаю что! Как она оборачивается и, молниеносно оценив ситуацию, впивается в меня взглядом. А потом в мгновение ока оказывается на сидении, позади меня.
— Знаешь, где Озерки? — спрашивает она, положив руку мне на предплечье. Я киваю и слегка поворачиваюсь, чтобы еще раз взглянуть на нее и убедиться, что это не галлюцинации. Но она фыркает: — Че смотришь? Поехали!
Я ухмыляюсь — ну, Ковбой! — и, коротко мотнув головой, газую.
Дернувшись, мы срываемся с места, и ее руки крепким кольцом смыкаются у меня на животе, отчего под ними вспыхивает дикий огонь. Мне хочется, чтобы она прижалась ко мне всем телом и устроила настоящий пожар, но она лишь прячет от ветра свою прелестную головку за моей спиной. Черт! Я только сейчас соображаю, что она плоховато одета для подобной ночной прогулки и как ей, должно быть, холодно, поэтому поддаю газу — до Озерков минуты три, если постараться.
Мы мчим по опустевшей трассе, и звезды куполом нависают над нами. Не знаю, что она со мной делает, но я замечаю все это: темное небо с миллионом мерцающих лампочек, желтое свечение над лесополосой — так город прощается с нами — и приближающиеся огни поселка, встречающего нас с распростертыми объятиями.
— Высади меня здесь! — рычит она и колотит меня по плечу кулаком, чтобы я среагировал. Наверное, это не первая ее попытка докричаться, и я, понимая ее негодование, сразу же, но как можно аккуратнее, торможу возле третьего дома первой улицы.
Она ловко спрыгивает с мотоцикла и, слегка поеживаясь, устремляется вперед. Ее удаляющаяся стройная фигурка сводит меня с ума. Я смотрю ей вслед и не могу не улыбнуться: да-а, таким-то темпом она бы с легкостью добралась до поселка и пешком!
Хохотнув, я откидываю визор* и присвистываю:
— Эй, Ковбой! — И уже дождавшись, когда она обернется, спрашиваю: — Может, оставишь номерок? Или хотя бы поблагодаришь за услугу?
Не останавливаясь, чертовка трясет головой, отчего ее волосы, взметнувшись, каскадом рассыпаются по плечам, и вместо «спасибо» одаривает меня своей сногсшибательной улыбкой. А потом, не меняясь в лице, показывает средний палец, и, юркнув вправо, скрывается в густой тени двух смежных домов.
Весь следующий день я катаюсь по Озеркам. Ну как катаюсь? Рассекаю его вдоль и поперек, уделяя особое внимание главной центральной улице, и не успокоюсь, пока не разыщу ее, рыжую бестию! Каждый раз, когда я приближаюсь к тому месту, где мы вчера распрощались, внутри меня все вспыхивает и в дикой пляске адского пламени разжигает что-то давно уснувшее и забытое. Чертовка! Оторвать бы ей тот самый пальчик! Но ни при каких обстоятельствах я не посмел бы сделать ей больно.
Поравнявшись с двумя домами, в одном из которых она, возможно, и живет, я перевожу свой собственный вес на руки и, не позволяя мотоциклу двигаться быстрее скорости пешехода, пускаю заднее колесо в букс. Жженой покрышкой я выписываю на асфальте послание — любыми способами стараюсь выманить Ковбоя из укрытия.
— И долго ты тут гарцевать будешь? — орет на меня тетка, проходящая мимо. — Весь асфальт изгадил!
— А это ваш асфальт, что ли? — косо смотрю на нее я.
— Пылишь тут! — продолжает кудахтать она и сворачивает к кованым воротам по левую сторону. — Газон от тебя вянет!
— Да он у вас еще до меня завял! — хохотнув, отвечаю ей я. — У такой-то брюзги! И мужик, наверно, сбежал куда подальше!
— Ах, ты! — разворачивается она и кидается на меня с кулаками. — Говнюк!
Но я поддаю газу и, сорвавшись с места, оставляю брюзгу в облаке пыли. Надо же подтвердить сказанные ею слова. Быть говнюком — так до конца!
Временно оставив особо значимое место, я выезжаю на вторую, параллельную этой улицу и мчу до самого конца, не забывая вглядываться в прохожих, которые при моем приближении шарахаются с обочины к заборам. Но мне плевать — ни одно из встречных лиц не волнует меня так, как она! А Ковбоя я пока не вижу…
Со свистом остановившись возле магазина, я решаю войти внутрь и расспросить продавца: наверняка тот, кто здесь работает, знает в поселке всех.
— Ты б сначала взял чего-нибудь, — сходу перейдя на «ты», пытается флиртовать продавщица, типичная салатница неопределенного возраста. И вместо того чтобы ответить на мой несложный вопрос без ужимок, строит из себя черт знает что: — А уж потом поговорим…
Но я решаю не вступать с ней в бой, а подыграть. Поэтому улыбаюсь:
— Минералку. Ледяную. С газом.
— Подороже? — приподнимает бровь она.
— Подороже! — ухмыльнувшись, соглашаюсь я. Беру бутылку, привычным движением срываю крышку и прикладываюсь к холодному стеклу. — Ну, так что, — одним глотком опустошив почти половину, спрашиваю на ее же манеру, — знаешь такую?
— Да вообще-то я недавно тут работаю, — хлопает глазами салатница, выдавая себя за кокетку. — И особо никого здесь не знаю.
— А-а, — тяну я и с грохотом возвращаю бутылку на прилавок. — Ну ок. Спасибо за минералочку! — И твердой походкой направляюсь к выходу.
— Э! Погоди! — бросает мне в спину она. — Вернись! Ты ж не заплатил! Мне не нужны проблемы!
— А мне не нужна твоя отстойная минералка!
И уже через пару секунд расплачиваюсь с ней столбом пыли, который она наверняка оценила через окно.
Прокатившись туда и обратно по асфальтированным улицам, я съезжаю на проселочную дорогу и петляю по ней, исследуя все закоулки поселка. Озерки оказываются в разы шире, чем представлялись со стороны: их большая часть спрятана в низинах и ложбинах, заворотах и тупиках, и небольшие вереницы домов встречаются в самых неожиданных укромных местечках.
Я пролетаю через одно такое место и, минуя поворот, едва успеваю затормозить: какие-то чудилы перегородили начало улицы тремя тачками. Не знаю, что они там устроили, но выглядит это так, будто посреди дороги монголо-татары устроили сабантуй.
Мысленно выругавшись, я уже собираюсь соскочить с мотоцикла, чтобы разобраться с этим беспорядком, как в одном из клоунов узнаю своего бывшего одноклассника, Артурчика. Поэтому сменив гнев на улыбку, откидываю визор:
— А ну-ка убрали свою помойку, сосы малолетние!
— Че? — вскидывается Артур.
— Че слышал, Шарик!
И пока он недоуменно прет на меня, а его дружки бессмысленно таращатся по сторонам, я снимаю шлем и вешаю его на руль.
Минута тишины сменяется восторженным воплем:
— Ааа! — рвет глотку он. — Тони! Антоха! Какими судьбами? — накидывается на меня, как полоумный. Потом пристраивается на сидение сзади, толкаясь, выпихивает меня с мотоцикла, хватается за руль и, выпятив нижнюю губу, делает «газульку». Прид-дурок!
Я ржу:
— Триста лет прошло, а ничего не изменилось!
— Да ладно, триста! — лыбится он, уступая место. — Хочешь сказать,
— Да ничего, — ухмыляюсь я, — катаюсь.
Уж кому-кому, а рассказывать Артурчику о Ковбое я не намерен. Этому извращюге только дай наводку.
— А че раньше не заруливал?
Я пожимаю плечами:
— Не мог.
— Дела были? — как конченный наркоман смеется он.
Это смех у него такой дебильный, с которым Артурчик уже родился.
— Вроде того, — отмахиваюсь я.
— Слышь, погоди! Тюнс по весне говорил, что ты в армии. Так че, выходит, что…
— Выходит, — усмехаюсь я.
И получаю тычок в плечо:
— Вот это ты тогда удачно попал! Прямо на шашлычки! Давай, загоняй свой байк во двор, — приглашает он меня. И я, лишь на секунду замешкавшись, медленно трогаюсь с места. — Это серьезный повод…
— У вас что повод, что не повод! — встревает в разговор какая-то тетка, такая же недовольная, как и та, что пару часов назад беспочвенно беспокоилась о своем газоне. Она стоит, подбоченившись, у соседской калитки и ненавистно морщит нос: — Теперь еще и это слушать будем!