Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 37)
Бесчисленные воспоминания нахлынули на неё тёмными, бурлящими волнами. Она прижала руки ко лбу и вискам.
«Тебе жилось иначе, Господи Иисусе, как хорошо тебе жилось, – проговорила она с глубоким вздохом, – и как ты меня за это презирал!»
Он довольно громко стал протестовать: «Что приходит тебе в голову – презирал… За что?»
«Не спрашивай, сам знаешь за что. Потому что ты был богат, а я бедна, вот почему. Потому что ты с юности носил сапоги, а я ходила босиком. Потому что твоя одежда была добротной, а моя – рваной. Потому что ты всегда был сыт по горло», – она приложила тыльную сторону ладони к шее, – «а я всегда голодала… так голодала… что я… даже сегодня, когда я об этом думаю, мне до глубины души стыдно…» Она улыбнулась, болезненно скривив рот: «А я каждый день следила за тобой, не выйдешь ли ты со своей едой. Ты сразу же приходил, а я ждала и надеялась, что мне удастся получить кусочек; и ты откусывал кусок хлеба, густо намазанный маслом, и жадно ел его, и при этом оглядывался, чтобы увидеть, как тобой восхищаются другие, ведь ты так богат и можешь есть сколько хочешь. Когда я об этом думаю!… А я стояла и не двигалась, пока ты… Ты не насытишься, более чем насытишься, а ты выбрасывал… последний скудный кусок через забор на улицу. Это было для меня! Я набрасывалась на него, как голодная собака… Помнишь?» – спросила она, оценивающе глядя на него спокойными, блестящими, холодными, как лёд, и беспощадными, как ненависть, глазами. «Знаешь, и, если подумать, среди множества плохих людей нет двух, кто был бы мне так же противен, как ты, и как я себе самой».
Он немного растерялся и ответил: «Ну да, мы были всего лишь детьми. Дети всегда жестоки».
«Не знаю. У тебя, конечно, не было причин быть плохим. Но особенно, когда с тобой случается слишком много хорошего, ты не делаешь ничего хорошего. Твои родители были хорошими и трудились ради тебя с утра до ночи. Моя мать, конечно, тоже много работала, но какая от этого польза? Если она зарабатывала 50 крейцеров, мой отец пропивал 60…»
Она помолчала, задумалась, а затем продолжила с чувством: «Когда наши родители построили здесь свои дома у дороги, а наш дом, как говорили, был лучше, рядом находилось поле, которое принадлежало моей матери – ей, а все же не ей – ведь то, что принадлежит женщине, у которой муж-пропойца, – и это поле, которому твой отец всегда завидовал».
«Завидовал? – воскликнул Георг. – Ничуть».
«Почему бы и нет? Это вполне могло быть; поле, соответственно, того стоило. Ты лучше знаешь, чего оно стоило».
«Чего стоило, того стоило, и мой отец отдал за него всё, что полагалось и расплатился за него до последнего пфеннига».
«Я не спорю. Я ничего плохого о твоём отце не говорю. Он мне нравился, он часто защищал меня, когда ты угрожал, говорил, что покажешь мне, что никто не может быть сильнее тебя»
«Да, из-за тебя мне доставалось достаточно от отца».
«А еще ты бросал в меня камни».
«А разве ты в меня не бросала?»
«Да, я тоже. Но я промахивалась, а ты попадал. В этом и была разница».
Георг довольно ухмыльнулся: «Особенно тогда», – сказал он, показывая пальцем на пятнышко на лбу, куда она однажды все-таки когда-то попала, где осталась красноватая точечка, как крошечный огонёк.
«Это же ерунда», – ответила она. «Зато, сколько в тебе было злобы, мерзкий мальчишка, каким ты был тогда. Ты ничего мне не давал. Даже солнышко, будь у тебя такая возможность, отнял бы у меня. Мне даже на твою белую кошечку не разрешалось смотреть; как будто я могла от неё отвести взгляд, вот, что ты вытворял».
Эти воспоминания о его детских подвигах радовали его: «Я это делал?» – спросил он.
«Однажды она играла с орехом; это было уморительно. Она всё катала его лапой, а орех укатывался, а маленькая кошечка прыгала за ним, думая, что это живое существо, и скривилась, словно думала: «Что ты такое? Ты вообще живая? Ты что, не мышь?» Я так смеялась, что лезла вон из кожи, чтоб забраться повыше на наш забор и тянулась вверх, чтобы лучше это видеть. – Господи Иисусе! И вдруг ты стоишь за своим забором и кричишь мне очень угрюмо: «Чего уставилась? Не смотри!» – а я злилась: глупый мальчишка, вот что!» И я вижу, как ты поднимаешь руку, а потом ничего не чувствую, только что-то тёплое стекает по моему лицу и что я падаю, как падает обессиленный больной на кровать».
Георг несколько раз провел по голове ладонью. Он хорошо помнил свои ощущения после того как бросил камень, когда стало вокруг жутко тихо, а он крикнул, но не получил ответа, думая только о том, что, наверняка, она замышляет против него что-то особенно коварное. Он переполз улицу на животе и заглянул в одну из многочисленных дыр в заборе соседа. Там он увидел маленькую Анну, лежащую неподвижно, всю в крови, и от ужаса потерял голову, увидев это, и поднял такой крик, что люди сбежались: «Она мертва! Анна мертва, я убил её!»
«В этом не было ничего удивительного», – заключил он.
Она сказала: «Если бы всё было действительно так, если бы ты действительно убил меня тогда, ты бы не смог сделать со мной потом нечто гораздо худшее…» Голос её словно изменил ей; Тяжело дыша, она продолжала: «Если бы моя мать знала!.. Но она не знала, я не могла ей сказать, стыд душил меня, слова застревали в горле… Так он и лёг на меня, как мельничный жернов. Я тащила его через всю свою жизнь. Когда кто-нибудь пристально смотрел на меня какое-то время, взгляд обжигал меня, как огонь: „Вы думаете обо мне плохо?“ Мне хотелось бы крикнуть: „Люди, люди, не думайте обо мне плохо, я не плохая!“ Мне хотелось бы спрятаться так глубоко, так далеко, чтобы ни одна душа не смогла последовать за мной… Чего бы я ни хотела сделать? О мой Спаситель, пострадавший за нас, Ты ничего у меня не взял от моих страданий, моя часть осталась при мне!»
«Что за разговоры, это нехорошо, заводить какие разговоры!» – увещевал Георг, но женщина взорвалась: «Конечно, ты был бы рад, если б я молчала, и ты предпочел бы, чтобы я и дальше молчала. Но нет! Я скажу это, сейчас расскажу моей дорогой, старой матушке, потому что я не могла причинить ей из-за этого более страшной боли, и всё же теперь она слышит меня с небес, на которые вознеслась! Выслушай меня, матушка, и пожалуйся Всеправедному Господу Богу, с которым ты сейчас».
«Оставь эти старые истории в прошлом!» – воскликнул Георг. Но она положила руку на голову покойницы: «Они не старые для неё, и для меня тоже. Скрытые раны все равно болят, всегда открываются, и однажды они истекут кровью!»
Полу-умоляя, полу-приказывая, он выпалил: «Замолчи!»
«Ага, теперь ты боишься! – Ты и тогда боялся. Но не греха ты боишься, а только наказания за него, и это так глупо, ведь греха быть не должно, а наказание всегда должно быть и оно есть! И ты его получишь!»
«Замолчи!» – повторил он. Его взгляд, до сих пор робко избегавший мертвой женщины, на мгновение обратился к ней; ему показалось, что она нахмурилась. «Я искуплю свою вину», – пробормотал он.
«Ты думаешь, это возможно? Невозможно! Подумай об этом, а потом скажи мне, можно ли что-то исправить. Подумай о том, как ты встал у меня на пути там, в лесу, на той одинокой тропинке…» Она наклонилась, пытаясь удержать его взгляд, который избегал её взгляда. «Был вечер, всё ещё было душно и влажно, я как раз шла с работы и устала. И вдруг ты стоишь там. Ты, должно быть, обратил на меня внимание».
«Нет!» – перебил он её. – «Я об этом и не думал».
«Ты возвращался со свадьбы, весёлый и готовый на любые глупости, и смотрел на меня и говорил со мной так ласково, как никогда в жизни».
«Ты будешь меня винить за это? Я смотрел на тебя, потому что думал: какая бы ты ни была бедная, ты красивее других в самых роскошных нарядах».
Она покачала головой: «Ты мог бы так думать, если бы был пьян, но ты пьян не был. Я тоже была в здравом уме и до сих пор помню каждую мысль, которая тогда пришла мне в голову. Что ты вовсе не плохой человек, просто я никогда не смотрела на тебя с этой стороны, и что ты ни на кого, кроме меня, не сердишься. Я раскаялась во всём, что сделала тебе. Мне даже стало тебя жаль, потому что я ещё в детстве усвоила: легче верблюду пройти через игольное ушко, чем богатому войти во врата рая. И то, как ты говорил со мной так ласково и тепло, заставило меня почувствовать себя совершенно по-другому – совершенно спокойной рядом с тобой. Что с того, что мы так много ссорились в детстве? Я была счастлива. Ты можешь стать хорошим потом. Кто знает, может быть, даже лучшим. Поэтому я просто стояла и слушала тебя, а потом ты рассказывал мне о свадьбе. Богатый женился на бедной; они любили друг друга, были счастливы и радостны. И они не могли дождаться, когда уйдут гости… чтобы побыть наедине, обняться и целоваться вволю, а ты хотел показать мне, как? Ты хотел показать мне это лишь в шутку… О, Господи Иисусе, это была шутка!… Что ты на самом деле имел в виду, клянусь Богом и Пресвятой Девой Марией, мне и в голову не приходило. Как я могла подумать, что ты хочешь получить только то, чего желаешь.»
«Ты мне тоже нравилась, давно, всегда. Я просто не хотел показывать тебе, чтоб ты не загордилась», – ответил он. «Ты мне нравилась еще больше, когда злилась, больше, чем те другие, когда они были со мной любезны».