Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 38)
«Убирайся! Убирайся!» – кричала она, сжимая кулаки. «Ты тогда согрешил против меня, ужасно, ужасно… невероятно! Только я обрела уверенность, только подумала: „Он не так уж и плох“, как ты набросился на меня, как дикий зверь, так что я не смогла защититься, не смогла спастись от тебя и твоей силы, твоей проклятой силы, будь ты проклят!»
«Стой! Стой!» —бормотал он, но она не позволила себя перебить: «Ты подлец, вместе с твоей силой! О, Иисусе! Если бы кто-то защищался так, как защищалась я, и всё же… И где эта самая справедливость? Господи, Боже мой, за какой грех Ты так наказал меня? Почему Ты это допустил?»
Георг заёрзал на стуле, всё больше выгибая спину и отводя взгляд, а она продолжала: «Помнишь, как ты снова пошёл за мной на следующий день, и всё это время после этого, и как мне пришлось запираться от тебя, когда я была одна в доме? И как я осознала своё несчастье, и как ты смеялся надо мной и избегал меня в тот день? И когда я, наконец, не зная, что делать, позвала твоего отца на помощь, он тут же обругал меня, а ты всё отрицал мне в лицо!»
Он схватился за голову: «Я так боялся отца, он был таким строгим».
«Страх? Разве можно иметь такую силу и всё равно бояться? От страха ты, негодяй, сказал: «Я не имел с ней никаких дел!»
Она прижалась щекой к груди матери: «Слышишь, клянусь, моя рука у тебя на голове, моё лицо у твоего сердца. Я была совершенно невинна; ты можешь смотреть на меня с небес и не стесняться. Смотри же на меня, смотри на меня с высоты. Теперь я могу говорить с тобой и не краснеть. Пока ты жила, я могла лишь сказать: «Это случилось, и Георг это сделал. Больше я ничего не могла сказать, и ты видела, как я корчилась от боли, и боялась, что я что-нибудь с собой сделаю, если ты будешь задавать слишком много вопросов… И отец, который…» Она подняла голову, и, сдерживая ругательство, сказала с горьким презрением: «Он был более чем счастлив это сделать. У него была веская причина однажды высечь меня, а потом он так и не вышел из трактира, где искал утешения, узнав о моём несчастье… Моём несчастье, которое он натворил… О, мама!» Она горестно воскликнула: «Хотя бы ещё раз, хоть разок открой глаза и посмотри на него. Разве он не похож на нечистую совесть? Забери обратно своё прощение и прокляни его, как он того заслуживает!»
Он непроизвольно согнулся под градом ее проклятий.
«Замолчи», – сказал он. «Зачем ты так на меня набрасываешься? Я хочу всё исправить, как и сказал. Я возьму тебя в жены. Я бы женился на тебе давно, но разве это было возможно? Мне пришлось ждать, пока твой отец умрёт. Он бы довёл нас до нищеты. Твой отец просто слишком долго жил». Погруженная в свои мысли, она позволила ему говорить, не слушая. На последних словах она внимательнее вслушалась и согласно кивнула: «Жил слишком долго, как и все негодяи. Твой отец сделал это быстрее; он ушел прежде чем ты достиг возраста, достаточного, чтобы стать хозяином дома… О!» – снова начала она после короткого молчания. «Всего несколько лет назад, если бы мой отец умер, мы бы с мамой справились. Мы были трудолюбивыми, всегда любили друг друга. Но нищета, лишения и последняя, тяжёлая работа! Это сгубило маму. Работать весь день, не спать всю ночь – она не могла этого вынести».
Георг откашлялся, такой уверенный, пренебрежительный и высокомерный: «Ну да, конечно. Но теперь они оба мертвы, и поэтому я женюсь на тебе. Пастор объявит о нашей помолвке в следующее воскресенье, а через три недели мы сыграем свадьбу. Тебе давно пора замуж. Господин Герстхофер, который купил эту рухлядь, – он презрительно оглядел жилище, – не может дождаться, когда этот дом опустеет, чтобы его снести».
«Я это знаю», – ответила она. «Я не буду ему долго в тягость. Провожу мать, когда её похоронят, – тогда и я уйду, прямо с кладбища». Эти слова показались ему ложью и угрозой, и он угрюмо проворчал: «Найди кого-нибудь ещё, чтобы морочить голову – уйти? Куда? У тебя нет ни души на свете, у тебя нет ничего и никого».
«Ты ошибаешься. У меня есть два хороших друга – вот они!» – гордо и уверенно она показала свои сильные руки. «Пока они меня не оставят, я не сдамся. У нас, слава Богу, любой, кто хочет и ищет работу, может прожить».
Он пожал плечами: «Что ты будешь делать? Пойдёшь работать подёнщицей? Или будешь искать работу получше?»
«У меня уже есть одна. Сегодня я ночую в Сент-Эгидене. Жена ткача, у которой я прошлым летом работала, снова вчера прислала за мной».
«И ты будешь у неё работать?»
«Буду».
«Поздравляю!» – воскликнул Георг. «Ты отлично проведёшь с ней время».
«Как и раньше. Она строгая, это правда: ну и что? Я сама строгая, и именно поэтому мы так хорошо ладим. У жены ткача скверная репутация потому, что, как любая хозяйка в наши дни, она требует, чтобы её слуги добросовестно выполняли свою работу».
Георг внимательно слушал. Её слова доставляли ему огромное удовольствие; он уже давно подумывал взять себе служанку. Но дело было не только в её словах; ему нравилась сама она – красивая, способная и порядочная женщина, – всегда нравилась. Когда-то она нравилась ему больше, чем все остальные, вместе взятые, добивавшиеся его благосклонности; никогда он не осознавал этого так ясно, как в этот момент, и никогда её презрительно-резкая манера держаться не оскорбляла и не раздражала его так остро. Из этого столкновения противоречивых чувств в нём разгорелось пылкое, страстное желание обладать женщиной, которая – пусть и притворно – сопротивлялась его ухаживаниям. «Прекрати!» – приказал он. «Тебе нужно сказать спасибо, и ничего больше. Я приму тебя такой, какая ты есть; ты ничем не будешь обязана», – осторожно добавил он, но успокоил себя: «Даже если и приму, это не принесёт многого. Что может предложить бедняк?»
«Ты прав – сказала она. – Но будь то гульден или крейцер, тебя это не касается; я не возьму ни тебя, ни твоих денег».
«Не возьмёшь? Ты же не считаешь меня настолько глупым, чтобы тебе поверить!»
«Вижу, тебя не удовлетворяет моё простое „НЕТ“», – ответила она, смертельно побледнев и сверкая глазами. Сначала она произносила эти слова с огромным трудом, затем заговорила быстро и тихо, сдерживая ярость, но всё ещё распаляясь гневом, бросая на покойницу благоговейный взгляд, как бы умоляя о прощении.
Знаешь, что? Когда родился ребёнок, бедный, несчастный, я радовалась ему, несмотря на стыд и всё такое прочее. У меня ничего нет, думала я, но у меня есть ты, малыш, и ради тебя я буду жить и страдать, и мои страдания отныне будут моей радостью. И с каждым днём моя любовь к бедному малышу росла и крепла. Но он уже слишком много страдал, ещё не познав, что такое страдание. Не прошло и года, как он умер… Вот лежит моя матушка в гробу, моя дорогая старая матушка, всё моё существо – одна сплошная рана, и всё же я говорю – то, как умер мой ребёнок, было для меня еще хуже, и я обвиняла Бога: Ты дал мне его против моей воли в нужде и отчаянии, а теперь, после того как он стал моим единственным счастьем, отнимаешь его у меня! Я безжалостно упрекала Его, Всевышнего, перед которым я сегодня стою на коленях и к которому взываю: Милостивый! Всеблагой, Ты знаешь, что делаешь! Хвала и слава Тебе!… Ты принял моего ребёнка к себе; он стал ангелом на небесах, и я могу – хвала и благодарение Богу! – могу сказать этому человеку, сидящему тут: я к тебе не пойду; я тебя не возьму, лучше пойду в ад, чем в твой прекрасный дом!
Георг смотрел на неё, и холодок пробежал по его спине. Она сидела перед ним неподвижно, как каменная, и всё же всё в ней было живым. Её грудь вздымалась и опускалась, губы горели, от неё исходила сила, которая непреодолимо влекла его, она пробуждала его, покоряла его, сильного, ломала его волю и одолевала его высокомерие.
«Не клянись!» – воскликнул он. «Послушай, Аннерль, именно потому, что я всегда думал, что мы когда-нибудь поженимся, я думал, что со временем ты увидишь, какой я сильный. Прости меня, Аннерль, скажи мне доброе слово и будь доброй снова».
«Ты что? —Ты что?» Она широко раскрыла глаза и посмотрела на него с изумлением, словно он был величайшим чудом. «Снова всё хорошо?» – едва слышно спросила она. «После всего, что я ему сказала, этот человек говорит: „Будет все снова в порядке!“ Неужели ты не понимаешь, что я не смогла бы, даже если бы захотела?.. Я прощаю тебя – во имя Бога. Я покончила с жизнью здесь, дома; что кончено, то кончено. Так бывает, когда кто-то запирает дверь своего дома перед отъездом навсегда, так и я это сделаю. Запру! Вся любовь и дружба тоже кончились. Ты слышишь, теперь вставай и уходи!»
Георг дико вскрикнул. «Опять своё „Уходи “! Будь разумной, советую, иначе будет беда!»
«Ты мне угрожаешь!» Она презрительно пожала плечами. «Быть убитой над телом матери – это было бы для меня совершенно нормально…»
Он схватил себя за волосы, застонал и взвыл: «Но я люблю тебя больше всего на свете! Я был бы счастлив, если бы ты была со мной – умоляю тебя, на коленях умоляю: будь снова хорошей и стань моей женой!»
«Не могу», – сказала она. «Каждый кусок, который бы я с тобой из одной миски ела, застрял бы у меня в горле; я не могла бы дышать рядом с тобой, и я бы лучше умерла тысячу раз, чем допустила бы, чтобы ты приблизился ко мне».