Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 35)

На полпути к моей комнате меня встретил доктор. «Всё по-прежнему? Мы уезжаем?» – поспешно спросил он. «Вы попрощались навсегда? Ну и слава Богу! Это говорит тебе друг и отец!» Он провёл меня через свою комнату, которая отделялась от той, которую выбрали мы с Анкой, лишь еще одним пустым помещением. Казалось, у нашей комнаты не было другого входа. Старик остановился на пороге, посоветовал нам немедленно лечь спать и закрыл дверь. Анка всё ещё не спала и играла со своим Чловеком. Когда я вошла, она подошла ко мне, посмотрела на меня, опустив личико и подняв глаза. «Вы плакали, фройлайн?» – спросила она и, словно испытывая внутреннее отвращение, отпрянула от меня и начала прыгать из угла в угол. Внезапно она остановилась у открытого окна и встревоженно закричала: «Слушайте, фройлайн, слушайте! Кто-то живёт по соседству». «А какое это имеет значение, Анка?» «Я слышу, кто-то ходит взад-вперёд». «Возможно». «А что, если он войдет?» «Как? Через стену?» «Там! Там дверь… Видите ключ?» Она была права. В конце комнаты, в тёмном углу, который образовывал стену у окна, была дверь, оклеенная обоями. Анка на цыпочках подошла к ней, приложила ухо к щели и громко крикнула: «Это папа! Тот, кто живёт по соседству с нами, – это папа!» И прежде чем я успела её остановить, она открыла дверь и вошла в соседнюю комнату. Я услышала удивленный возглас графа. Они обменялись несколькими словами, девочка вернулась, я закрыла за ней дверь и положила ключ на стол. Анка позволила мне раздеть себя. Она помогала, как могла, избегая моих прикосновений, избегая смотреть на меня, и наконец, без всякого принуждения, опустилась на колени у своей постели для вечерней молитвы. Затем она легла, уткнулась головой в подушку и весело сказала: «Когда я проснусь завтра, тебя здесь уже не будет». «Тебе это очень понравится, Анка?» Она немного смущённо рассмеялась. «Почему ты спрашиваешь? – Ты же знаешь, ты прекрасно знаешь». Да, я знала!… Я знала, чего от неё ждать. Прошло некоторое время, ребёнок спал. Я сидела у её кровати и думала – и думала – и боль терзала меня!… Я не чувствовала отчаяние лишь потому, что ещё не знала, сколько можно выдержать, и, как всякое юное существо, сломленное суровым ударом судьбы, считала себя смертельно раненной.

Я видела себя умирающей и, как таковая, отдавала себе отчёт в самых сокровенных движениях своей души. Готовясь к отъезду, я больше не колебалась перед полным признанием своей любви; я могла принять её во всей её безмерности. Разве она, сознательно и бессознательно, не руководила всеми моими мыслями и чувствами? Разве она не охраняла с ревнивой мукой каждое проявление отцовской нежности к своему ребёнку? Разве она не хотела властвовать над ним, как властвовала надо мной? В гордом сознании своей подлинности и величия, не хотела заменить ему всё, что было ему дорого?… И разве это не было её священным правом? Разве она не предлагала ему без обмана истинную преданность и истинную ценность за его воображаемую любовь? Но она не только давала, она и требовала. Она властно требовала того, чего любимый ею мужчина больше не мог дать: сердца. «Испытай себя!» – сказал он мне. Свершилось, и последнее сомнение исчезло, последняя надежда угасла. Мне не хотелось ничего, кроме как умереть и оставить его ребёнку – я больше не думала: он будет разочарован. В богах можно сомневаться, но не в идолах. Их каждый день создают и украшают заново, любят, как художник любит своё произведение; они остаются добрыми и прекрасными, пока глаза открыты, чтобы видеть в них добро и красоту. Анка пошевелилась, пробормотала несколько слов; я посмотрела в её маленькое, беспощадное лицо… полуоткрытый рот, казалось, даже во сне она бросала вызов: «О чём ты просишь? Ты же все знаешь». Во мне вспыхнула ненависть. Я встала, отвернулась и подошла к открытому окну. Стояла душная июльская ночь, пронизанная грозой. Тьма и тишина висели над маленьким городком, свинцовая тяжесть ощущалась в воздухе. Ни света на земле, ни звезды на небе. Я высунулась, мне не хватало свежести…

Раздался стук… тихий стук в дверь, и тревожный, приглушённый, тоскующий голос прошептал: «Элен… Элен… Услышь меня!» И в этом голосе был тон, напомнивший мне тот, от которого я когда-то отшатнулась… Я затаила дыхание, изо всех сил вцепилась в оконную раму… Cтой, не двигайся! Молчи, сердце, молчи или разорвись! … Господи, защити меня от себя самой. Так я молилась, и всё же – невольно, неудержимо – моя рука потянулась к …и я сжала ключ в руке – ещё одно движение, и всё кончено, и мольба того, кто всё горячее умолял: «Элен, открой!» Нет, нет! – Не ради него. То, что ты не смогла сделать для себя, сделай для него, избавь его от борьбы и сожалений, – кричала я внутри, и я выбросила ключ-искуситель в ночь. Он полетел, звякнул и, падая, высек искру из камня. Вот и всё, а то, что я почувствовал после, – лучше об этом молчать. Странные вещи творятся в человеческой душе, и даже в самой чистой есть свои тёмные уголки… Я опустилась перед детской кроваткой и уткнулась лицом в одеяло, желая оглохнуть, потерять сознание или, лучше всего, умереть! С первыми лучами солнца я вышла из дома в сопровождении своего старого друга».

«И граф не пытался вас задержать, поговорить с вами хотя бы ещё раз?»

«Слава Богу, ни разу!»

«И вы больше его не видели?»

«Никогда больше его не видела, но часто слышала о нём от герцогини. Он больше не женился и не покидал свою дочь, даже когда она обзавелась собственным домом. В его замках становилось шумно только тогда, когда она гостила там со своей свитой. Некоторые говорили, что она была недостаточно внимательна к нему, но они действительно принадлежали друг другу. Анка была влюблена в мужа, но пережила его на много лет. Она умерла вскоре после отца. Ей было всего сорок», – заключила старая дама, устало откинувшись назад; её духовный взор, казалось, был устремлён вдаль. Меня тронуло выражение тихого величия в её благородных чертах, я встала и взяла её руку… я почувствовала, как она нежно задрожала в моей руке.

У гроба матери

Это происходило на краю небольшой деревни в районе Мархфельд, в последнем, самом бедном доме. Его низкие глинобитные стены, казалось, были готовы в любой момент рухнуть от стыда за наготу и все прочие немощи: покатая соломенная крыша едва защищала от жары и холода, бурь и снега. Входная дверь без замка была прикреплена верёвками к ржавым петлям, и давно перестала служить надёжной преградой между улицей и единственным жилым помещением этой убогой хижины. Сквозь один из оконных проёмов слабый мерцающий свет прорезал мрак октябрьской ночи. Он исходил от сальной свечи, горевшей у изножья гроба, который всё ещё стоял открытым на постаменте посреди комнаты, а внутри покоилось тело маленькой старушки. Тщательно одетая, с выражением блаженного покоя на старческом лице, она выглядела почти грациозно на своём последнем ложе. Белый платок был обмотан вокруг ее головы и заткнут под подбородок; седые волосы были гладко разделены пробором, руки скрещены на груди и обвиты четками.

Дочь покойной, по деревенским меркам уже старая дева, сидела на страже у гроба. Тридцать лет лишений и труда легли на неё тяжким грузом, но она, казалось, не чувствовала своего бремени. На её смуглом, но всё ещё красивом много страдавшем лице отражалась непобедимая радость; фигура оставалась стройной и гибкой.

Обхватив колени руками, она сидела на скамейке рядом с покойницей, изредка склоняя голову на край гроба, закрывая горячие, сухие глаза и бормоча молитву. Откуда-то снаружи раздалось двенадцать слабых свистков: ночной страж возвестил полночь. В соседском хлеву жалобно заблеял козлёнок, и тут сразу же раздался утробный рев, начинавшийся глубоким и сильным звуком похожим на скрежет. Это было мычанье коровы соседа, который жил через дорогу. Это была бурая корова Хубера Георга, которую он купил за большие деньги, но все же не слишком дорого. Она лежала, погрузившись по самые уши в свежую солому, наслаждаясь жизнью. «У коровы Хубера Георга хорошая перина», – подумала молодая женщина, глядя на жалкое ложе гроба, в котором лежала её мать.

«Бедная моя матушка», – тихо прошептала она, гладя восково-жёлтую щёку покойницы и, погружаясь в воспоминания обо всех страданиях, которые вскоре будут погребены вместе со старой женщиной в могиле. Погребены навсегда. Аминь.

Последнее, самое тяжёлое расставание, и затем: Прощай, родина! И здравствуй, дорогая чужбина, где нет Георга Хубера, где ты его никогда не встретишь, где его сверкающий дом не будет маячить перед глазами, и не нужно будет слышать громкое мычание его избалованной коровы. Всё снова стихло, ни единого движения воздуха; старая женщина лежала в гробу, окружённая могильной тишиной. Внезапно послышался звук осторожно открываемой и закрываемой двери, и с улицы послышались тяжёлые, неуверенные шаги. Вот они остановились перед входом, и в следующее мгновение порог переступил Георг Хубер.

Он был высок и широкоплеч, с небольшой головой и красивым лицом с низким лбом и тонким прямым носом. Его голубые, слегка навыкате глаза смотрели неуверенно и обеспокоенно; тем не менее, в городской одежде он держался как господин, а его новые сапоги элегантно поскрипывали. Приподняв меховую шапку, он поздоровался с покойницей, но, избегая смотреть на неё, произнёс едва слышно: «Добрый вечер, Анна». Казалось, ему тяжело было говорить, язык с трудом слушался его, верхняя губа дрогнула под усами, а правая рука сдвинула шапку на самый затылок.