Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 34)

«Но спросите меня, граф, любит ли меня ребёнок», – сказала я, с невыразимым усилием набирая в грудь столько воздуха, сколько требовалось, чтобы мой голос был слышен. Я выбрала самое мягкое выражение, какое только смогла найти: «Мы равнодушны друг к другу. Вы хотите от меня правды – вот она…»

«Элен!» – воскликнул граф. Впервые он назвал меня Элен… и так назвал, с таким выражением, с такой страстью, с такой любовью – моё собственное имя звучало даже для меня странно.

«Элен, я молил тебя о правде, а теперь готов был бы попросить о милосердной лжи. Однако – нет! Лучше пусть безнадёжность, чем обман. Кто ошибся – пусть страдает!.. Я ошибся, когда поверил, что нашёл в тебе ту единственную, способную заменить мать моему бедному осиротевшему ребёнку!» С этими словами он повернулся и, коротко попрощавшись, вышел из комнаты. Рано утром мы отправились в путь: двое мужчин в первом экипаже, Франсин, Анка, а я – во втором. Анку снова охватила страсть к путешествиям. Говорят, до самой смерти она сохранила любовь к путешествиям, присущую многим людям, чьи души полны пустоты. Подсознательно они стремятся компенсировать недостаток внутреннего движения внешним.

На остановке граф подошёл к нам, даже пошёл рядом с каретой, когда дорога медленно поднималась в гору, поговорил с Анкой и выразил сочувствие Франсин, страдавшей от сильной мигрени. Со мной он ни разу не заговорил. В последний день перед прощанием на всю жизнь он намеренно унижал меня тем упрямством, с которым игнорировал меня. А Анка всё больше бесилась. – «Ты очень весёлая», – сказал он ей. – «Да, очень весёлая и счастливая». – «Почему?» Она многозначительно взглянула на меня, высунулась из вагона, прижалась губами к уху отца и что-то прошептала ему; затем откинулась назад, чтобы оценить впечатление, которое произвели её слова. Впечатление было глубоким и неловким. Граф сильно покраснел, его губы дрогнули. «Анка!» – угрожающе сказал он и ушёл. Мы увидели его только с наступлением ночи в столовой почтовой станции. Нас ждал ужин. Франсин не пришла; она сразу же попросила комнату, как только вышла из кареты, быстро попрощавшись со мной. За ужином почти не разговаривали и ещё меньше ели. Если бы Анка не ела, еду убрали бы нетронутой.

Вдруг граф встал: «Иди спать, Анка! Фройляйн, я прощаюсь с Вами. Вы уезжаете раньше нас, вам предстоит долгий путь, и завтра я Вас не увижу», – резко и твёрдо сказал он; его слова прозвучали как объявление войны. «Благодарю Вас от имени Анки за заботу, которую Вы ей оказали. Ваша заслуга тем более велика, что всё, что Вы сделали, было для людей, которые не смогли завоевать Вашей дружбы». Он поклонился, и мне захотелось заговорить, хотелось сохранить стойкость до конца. Но прощание разрывало моё сердце. Я была измучена муками этого дня; я больше не могла сдерживать слёзы, которые душили меня… «Вы плачете?» – воскликнул граф, полный отчаяния, и тут же, со странной радостью, добавил: «Ну, слава богу, Вы всё-таки можете плакать!» Доктор подошёл ко мне и попытался взять меня за руку. «Она остаётся!» – скомандовал граф. «А пока отведите Анку в её комнату. Идите!» Старик и ребёнок после некоторых колебаний повиновались, и мы остались одни. Граф постоял передо мной некоторое время, мрачный и молчаливый, затем начал взволнованным голосом: «Умоляю вас, фройляйн, покажитесь такой, какая Вы есть на самом деле! Позвольте мне заглянуть в Вашу душу. Будьте честны со мной. Вы ещё не зашли так далеко. Выставлять себя хуже, чем Вы есть, казаться суровой и бесчувственной – какова бы ни была благородная причина – разве это честно?»

Меня охватило глубокое смятение и страх. Чего же он хотел?.. Быть с ним честной означало открыть свою мучительно хранимую тайну и поступиться гордостью, которая одна помогла мне выдержать самое тяжкое испытание, какое только может выпасть на долю молодого сердца: молчаливую борьбу с моей первой любовью. Он словно догадался, что творится во мне; вдруг лицо его озарилось, он быстро шагнул ко мне – я невольно отступила назад. «Чего ты боишься?» – спросил он. «Ты под моей защитой – доверься мне, Элен… Если я достоин тебя, то наберись мужества… что я говорю – решимости высказаться». Он сложил руки… «Дай себе волю, скажи: любишь ли ты меня? Будешь ли ты моей женой – одним словом: любишь ли ты меня?» Тревожная надежда, молящее ожидание звучали в его голосе – и без колебаний, не думая о том, что делаю, я в одно мгновение отдала плод своей долгой борьбы и ответила: «Да!» Тогда он обнял меня. «Наконец-то!» – воскликнул он. «Дурочка, самоистязательница!» Он положил руку мне на макушку и долго молча смотрел мне в глаза.

«И я, Элен, испытываю к Вам самую глубокую и искреннюю любовь. Источником этой любви – не хочу Вас обманывать – была благодарность за заботу, которой Вы окружили Анку. И Анка должна быть нашей первой и последней в будущем». Он замолчал, и тень пробежала по его лбу. «Моя любовь к тебе, которая – я чувствую – будет расти день ото дня, не должна умалять прав Анки. Анка не должна обеднеть из-за того, что я стал богаче, богаче, чем когда-либо мог себе представить. Я отказался от всякого счастья, и теперь оно расцветает для меня заново. Я смотрел в будущее, словно в мутную, монотонную тьму, и вот оно предстало передо мной в сияющей красоте». Он начал рисовать картину этого будущего. Не всё в ней было безоблачно. «Мы будем изолированы или будем бороться за наше счастье», – сказал он. «От моей семьи не стоит ждать примирения с нашим союзом – я терплю их критику, я знаю, что приобретаю и что теряю, я знаю мир, я наслаждался его радостями и ценил их. Но ты…» Он не хотел обманывать меня; он говорил со мной открыто, он правдиво описывал мне всю горечь, что ждала меня впереди. Я думала о бабушке Анки и о том, как её низменные подозрения ко мне теперь оправдывались в её глазах и в глазах многих, кто смотрел на всё её глазами. В конце концов, она была величайшей эгоисткой и, следовательно, хозяйкой семьи. Даже мужчина, который ухаживал за мной, служивший прибежищем предрассудкам своего класса, не чувствовал себя свободным от этого тиранического влияния.

Ты боишься?» – спросил он. «Ты будешь страдать от многого, от чего я не смогу тебя защитить; это неосязаемо, неопределимо, этому нет названия, и всё же ранит в самую глубину твоей души. Ты будешь страдать за меня?»

«Страдать!…О Боже, всё для него – и с небесным блаженством!»

Старая женщина подняла голову, её лицо внезапно помолодело и преобразилось.

«Я всё ещё вижу сияние его глаз, всё ещё чувствую его чистый, сияющий поцелуй на своих губах. Я много лет прожила в счастливом браке, родила детей и наслаждалась от общения с ними – но этот единственный миг никто не превзошёл; никакое вечное счастье не стёрло воспоминание о том мимолётном…

«И ты хотела оставить нас? Ребёнка и меня? И с каким заблуждением, – начал он вдруг, – с каким обманом, с какой клеветой на себя!.. Ты могла сказать, что не любишь моего ребёнка?!» Он замолчал – он посмотрел на меня робко и с изумлением. Я почувствовала, что бледнею, руки опустились, будто меня охватило дыхание смерти. «Элен, – продолжал он, – это была отговорка, я в этом убеждён, клянусь тебе: я не сомневаюсь – но и ты клянись, чтоб мне не нужно было сомневаться! Это всего лишь каприз, причудливая прихоть – но из любви ко мне, из сострадания поддайся ей!»

«Ну, я не могла – я могла теперь только плакать и умолять: «Прости меня». Он яростно ощетинился: «Этот час нас разлучит или соединит навеки… Та, что не любит моего ребёнка, не любит и меня… Элен, так это не было ложью?.. Что ж, всё, что меня трогало, всё, что вызывало мою благодарность, было лицемерием! Нелюбовь под видом любви, исполнение долга, с трудом вырванное из холодного сердца?.. Скажите, как в вашем случае отличить любовь от её противоположности – долга?.. Вы ужасны… Человек, принимающий Вашу клятву у алтаря, навсегда должен будет спросить себя: следует ли она велению своего сердца или просто добросовестно держит данное слово?»

Что последовало дальше, что он сказал, что я ответила – я даже не могу вспомнить. Моё с трудом обретённое спокойствие, самообладание и самоотречение – я использовала их себе во вред. То, что я считала лучшим в себе, восстало против меня и обвинило меня. Как я могла защититься от этих свидетелей? Он видел мои страдания, и в последнюю секунду ощутил прилив жалости. «Мы расстаёмся, но не покидаем этот мир». Взгляните на себя… Если Ваши чувства изменятся, если Ваша неприязнь к Анке, возможно, перестанет казаться такой непреодолимой, как сейчас, если Вы захотите рискнуть ещё раз – дайте мне знать! Я приму его, как посланника света. Элен! Сможете ли вы подать мне знак? Верите ли вы в это? Могу ли я надеяться?»

Он снова прижал меня к своей груди, но я чувствовала лишь боль, стыд и раскаяние. Каждое слово нежности, которое он произносил, казалось мне ограблением, а бурная ярость, с которой он внезапно обнял меня, наполнила меня ужасом. В страхе я высвободилась из его объятий… Он не получил ответа на свой последний вопрос – мой последний взгляд тщетно искал его взгляда. Молчаливый, неподвижный, он стоял, глядя вниз с суровой решимостью.