Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 33)

«Вы не испытываете привязанности к Стефану, – продолжала графиня, – в Вас нет тщеславия?» Вопросительно и с изумлением я повторила последнее слово, и она, должно быть, поняла, что я действительно не понимаю его смысла, потому что позволила себе объясниться. «Я имею в виду, Стефан беден; он останется больным, говорят. Его жена, если будет верна своему долгу, будет вести жизнь сиделки. Но она всё равно останется его женой, и после его смерти овдовевшая графиня Стефан… У вас нет амбиций…» Её голос изменился; не повышая громкости, он стал резче и настойчивее. «Никаких амбиций, или есть гораздо более высокие? – У вас нет привязанности к Стефану, нет к нему. Его любовь вас не тронула – может быть, вы надеетесь, что ваша тронет – тронет мужчину, который кажется вам более желанным?» Этот ужасный выпад налетел так неожиданно, что я даже не подумала защищаться. Почти потеряв сознание от стыда и боли, я испытывала лишь жгучее желание немедленно и неопровержимо доказать, что со мной поступили несправедливо. Графиня увидела, какое впечатление она произвела. Она удобно откинулась назад, вновь обретя чистое и дружелюбное спокойствие. Как же приятно, поистине, из покоя собственного несокрушимого спокойствия наблюдать за борьбой бедной души, которая трепещет и дрожит, словно раненая птица, тщетно пытаясь избавиться от своих мук. «Ну, дорогая, что Вы мне ответите?» – спросила графиня, и я со всей твёрдостью, на которую была способна – увы, её было совсем мало! – ответила, что давно приняла решение покинуть этот дом и только медлила сказать графу. Граф спросит, почему я хочу уйти, и мне будет трудно ответить ему честно. Но наконец-то нужно сказать. Я ухожу, потому что потеряла надежду хоть как-то повлиять на свою воспитанницу. У нас не было бы никакого взаимопонимания, ведь я не вызываю у Анки ни малейшей симпатии. Графиня кивнула мне с несколько ироничным одобрением. «Неплохо», – как будто говорила она, – «ты неплохо справилась». Однако слова её были такими: «А?.. да… ну вот!!.. это плохо. Моему зятю такое точно не скажешь. Слишком странно это прозвучит из уст гувернантки». Она предложила передать графу моё прошение об увольнении, и у меня всё же хватило самообладания принять её посредничество и поблагодарить за него.

Как я добралась до своей комнаты, не знаю. Помню только, что в тот же вечер разговаривала с доктором и была удивлен, узнав, что ему сообщили о поступке, совершённом отцом графа Стефана по отношению ко мне – без ведома сына, как утверждал доктор, и я охотно в это верила. Это была жертва, которую слабый и добрый старик был готов принести ради любви к своему ребёнку, которого ему вернули. «Вы отказали», – сказал доктор, – «это, само собой разумеется. Но что же теперь?» Он стоял передо мной, опустив голову; его лицо выражало глубочайшее раздражение, а густые седые брови были нахмурены. Когда я сказала ему, что уезжаю, он согласился: «Чем скорее, тем лучше. Желательно завтра с графиней». На следующий день он очень рассердился, когда ему сообщили, что графиня путешествует одна. «Какая чушь!» – воскликнул он. «Потому что ехать с ребёнком для неё было бы обременительно, поэтому Вы останетесь. Она умна, эта женщина, умна, покуда это не касается ее комфорта. Но где начинается комфорт, там её ум и заканчивается. Ну… – перебил он себя, – «ступайте с ней попрощаться; она в столовой с Анкой и графом». Я пошла туда, и графиня встретила меня словами: «Ты наконец-то пришла, моя красавица? Я как раз сейчас собираюсь сесть в карету». Она шутила с Анкой, и граф подошёл ко мне, тоже в удивительно хорошем расположении духа.

Что я слышу?» – сказал он. «Вы хотите нас покинуть? Это коварно и жестоко. Моя бедная Анка к этому не готова. Но если Вы совершенно не хотите остаться с нами… совершенно не хотите, – повторил он вопросительно и настойчиво, – то Вы не должны меня отталкивать». Графиня похлопала меня по щеке: «Мы хорошего мнения о Вас», – сказала она, – «мы Вас не забудем. Прощайте!» Она ушла, и через несколько минут карета, которая её увозила, выкатилась со двора.

!0

Ещё восемь дней мы тоже покинули замок. Наше путешествие продолжалось вместе, пока мы не добрались до небольшого городка, на почтовой станции которого мы остановились пообедать по пути к теперь уже покинутому нами прежнему замку. Там наш путь разделился. Граф намеревался отправиться с Анкой в поместье своей тёщи, а доктор – со мной на небольшой курорт недалеко от Вены, где мой опекун с семьёй обрел убежище от войны. Ещё восемь дней! Долгих и коротких. Долгих – потому что я провела их в предвкушении страшного момента, коротких – потому что мне казалось, что это последний день моей жизни, и после него может прийти только смерть. Анка старалась сделать моё прощание лёгким. Она не скрывала радости от того, что какое-то время остается без гувернантки. Она ей была не нужна. Франсин пока оставалась с ней одна; бабушка не любила новых лиц.

На следующий вечер после отъезда графини, когда Анка попрощалась с отцом, я пошла с ней. «Вы же вернётесь, правда?» – воскликнул граф. Он был недоволен, когда я отрицательно ответила и едва ответил на моё приветствие. На следующее утро он появился на нашем уроке и с тихим восхищением слушал свою Анку, которая перечисляла на пальцах все княжества Германии и показывала их на карте. Она сделала мудрое лицо и спросила его: «Ты тоже это знаешь?» Он утверждал, что не знает ничего, кроме того, чему она его только что научила; девочка радовалась и купалась в блаженстве своего удовлетворённого тщеславия. Она смеялась над ним, а затем снова ласкалась к нему, чтобы утешить. Нравилась она кому-то или нет, одобряли ли вы причину её радости или нет, одно оставалось неизменным: она искрилась энергией и жизнерадостностью, она была мила, она была почти хороша в эти минуты. И граф целовал её тонкие ручки – и они понимали друг друга, и любили друг друга, и были вместе, как тень, принадлежит свету. Он – бескорыстный, а она – эгоистичная, он – обожающая неполноценность, а она – воплощение тирании. Горе тому третьему, кто попытался бы нарушить их прочно установленные узы! Горе тем добровольным и справедливым, кто пытался бы уравновесить их вопиющие противоречия, кто бы воззвал к непреклонной скупости: «И ты подари!» И к бьющему через край богатству: «Знай меру!» Я сидела рядом с ними и чувствовала себя такой далёкой от них, словно они плыли сквозь пространство будучи на другой планете. Я смотрела в прекрасное, открытое лицо отца и думала: «Ты никогда не полюбишь женщину так, как это дитя». Я видела дитя и думала: отнять у тебя отца – значит убить единственное живое чувство в твоей душе.

Время шло. Приближался вечер последнего дня. Когда я собиралась уходить с Анкой, граф попросил меня остаться. «Мне нужно поговорить с Вами», – сказал он, делая доктору прощальный знак, но тот проигнорировал его. «Поговорить наедине!» – строго и властно добавил граф, и старику ничего не оставалось, как медленно, пусть и с явной неохотой, удалиться. Наблюдение, которому он подвергся, расстроило графа; по крайней мере, тон, которым он со мной разговаривал, был отнюдь не дружелюбным: «Вы должны быть очень благодарны моей тёще, фройляйн; она очень о вас заботится. Она уже нашла вам отличное место гувернантки в доме герцогини фон П., австрийки по происхождению, но замужем за французом. Она живёт в Париже… Как Вам такое место, фройляйн? Вы хотите уехать?» Я ответила, что готова, и он нетерпеливо крикнул: «Покончим с этим. Сколько же будет длиться этот фарс?»

«Фарс?» – повторила я, и граф раздраженно продолжил: «Да, фарс! Вы можете обманывать мою тещу касательно причин, по которым Вы хотите расстаться с Анкой, но не меня. Я знаю Вас лучше, знаю так хорошо, что Вам следовало бы быть со мной честной. Поэтому я умоляю Вас быть откровенной: почему Вы хотите уйти?»

«Потому что я сознаю, что не справлюсь как следует со своей задачей».

«Это смешно!» – воскликнул он, встал, подошел к окну и, постояв немного, глядя в ночь, вернулся, сел напротив меня и начал спокойно и серьезно:

«Я понимаю, что Вы не хотите проводить время рядом с моей свекровью. Графиня Вам неприятна, это возможно. К тому же, Вы подвергаетесь опасности встретить там Стефана. Вы благоразумны, избегая дома, от которого его невозможно отвадить. Я понимаю это, я даже рад этому, более того – признаюсь! – я бы сам испросил для Вас отпуск, если бы Вы меня не опередили».

Я собрала всё своё самообладание и силы, чтобы сказать графу, что я просила не отпуска, а увольнения.

«Вы его не получите!.. Я был искренне рад, узнав, что Вы не хотите сопровождать мою свекровь, но Вы умеете омрачить мою радость. Вы благородны и с обладаете твердым характером, я Вас уважаю, но не следует ничего преувеличивать, даже добродетель. Какое самопожертвование и желание мучить себя и других, лишь бы я не помешал Вашему бегству, Вы умаляете свою ценность в моих глазах?» – «Я не хотела этого», – ответила я. «Значит, Вы напрасно придумали предлог, который имел бы такие последствия и, кстати, глубоко ранил бы меня». Я ничего не ответила. Я мужественно сдерживала слёзы; ибо победа осталась за мной! «Никакого сочувствия к Анке?» – снова заговорил граф. «Никакого расположения к Анке? Вы так много сделали для ребёнка и всё же утверждаете, что не любите ее?»