Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 32)

Графиня решительно кивнула, попыталась улыбнуться, и лицо её исказилось, словно маска; вокруг рта образовалась зеленоватая тень. Нет! Она не была склонна терпеть боль и горе, и если она всегда и любой ценой боролась за самообладание, то это было самозащитой, и она боролась за свою жизнь. Она потянулась к письму в моей руке. «Графиня!» – воскликнула я. – «Там постскриптум…» Она задрожала. «Ну, прочтите…» Я прочитала: «Что вы скажете о спасении Стефана? Те три гусара, что несли его обратно, были храбрыми ребятами!»

Эта добрая новость в конце, пусть и неясная, принесла графине огромное облегчение. Добрая новость, благоприятное предзнаменование! Теперь она снова была в своей стихии, и имя Стефана, которое она не произносила с тех пор, как до нас дошел слух о его смерти, звучало снова и снова в тот вечер. На следующий день, 24 мая, урок Анки только начался, когда мы внезапно услышали цокот копыт во дворе и увидели, как въехал рысью какой-то всадник, спешился перед замком, бросил поводья усталой, вспотевшей почтовой лошади первому подбежавшему слуге и с трудом, на почти негнущихся ногах, вошел в ворота. Анка сразу узнала в новоприбывшем денщика своего дяди Альберта. Он принес прекрасные новости. Встреча не заставила себя долго ждать… Поэтому я говорю сейчас: тогда мне всё казалось иначе, и в нетерпении я уже готова была совершить преступление против священных обычаев дома и послать Анку с просьбой передать послание её отцу, как вдруг дверь распахнулась, и он сам ворвался к нам. Он сам, граф, смертельно бледный, с блестящими глазами. «Фройляйн!» – воскликнул он. – «Дорогая Фройляйн!…» Я стояла, потрясённая этим доверительным обращением. Он подошёл ко мне, взял мою руку и прижал её к груди: ««Фройляйн!» – повторил он. – «Вы должны услышать это от меня: Наполеон потерпел поражение от герцога Карла в двухдневном сражении…» «Побеждён?» – спросила Анка, и только теперь он, казалось, осознал её возражение; кровь бросилась ему в лицо, и он повернулся к ней.

Помни, Анка: Асперн и Эсслинген – 21 и 22 мая… тогда австрийцы с триумфом разгромили огромную, непобедимую армию…» Голос его дрогнул. Впервые я видела его подавленным и потерявшим самообладание; я увидела первые слёзы на его глазах. «И я!» – вдруг воскликнул он, резко вытянув правую руку и опустив её на землю с отчаянным жестом. Я лишилась дара речи и с трудом, как и он, пыталась вернуть самообладание. «Альберт прислал гонца; он с графиней – поднимитесь с Анкой наверх, послушайте, что он скажет», – сказал граф. «Идите!» – повторил он, когда я на мгновение замешкалась. – «Я последую за вами».

Мы застали графиню отдыхающей на диване; рядом стояли доктор, Франсин и конюх Август. Франсин, торжествовала по поводу поражения «узурпатора», доктор со вздувшейся на лбу веной, в очках набекрень, с галстуком, сдвинутым на ухо, призывал француженку к порядку всякий раз, когда она прерывала рассказчика радостными возгласами и аплодисментами. Но он стоял так прямо, как позволяли его сгорбленная спина и дрожащие ноги, и рассказывал о подвигах своих молодых господ. Он оставил без внимания истории о генералиссимусе, фон Вимпфене и Смоле, фон Лихтенштейне, Гогенцоллерне и других. Он говорил об Альберте и Викторе, своих героях, рассыпаясь в похвалах, в описаниях их внешности, их поступков и слов, и о том, как после битвы их первой мыслью была та, чтобы послать весточку своей любимой матери. И как он, Август, сказал: «Я поеду туда, я уже знаю дорогу», и как он реквизировал лошадей, где только мог, и еле добрался за сорок восемь часов, не покидая седло. Графы обещали сообщить подробности позже. Теперь он здесь, и должен выполнить обещание, данное своим господам: поцеловать ей руку.

С этими словами он послушно наклонился, чтобы «передать послание». Его старческое, желтоватое лицо, покрытое потом и пылью, приблизилось к руке графини, а длинные усы, кончики которых свисали, словно ветви плакучей ивы, почти коснулись этой прекрасной, благоухающей руки. Но их обладательница быстро отдернула ее и, отмахнувшись от чрезмерно добросовестного посланника, сказала: «Благодарю!» Граф вошёл через некоторое время и, никем, кроме меня, не замеченный, тихо сел в углу, до сих пор молча слушая, опустив голову. «Иди, дорогой старик», – сказал он, вставая, – «ешь, пей, спи, наслаждайся отдыхом». Доктор взял на себя заботы по наилучшему уходу за Августом и увёл его.

«Храбрый человек! – сказала графиня. – а какой рассказчик!.. Но какой воздух! – Франсин, откройте окна!» В тот день, конечно же, все только и говорили, что о новостях, которые принёс Август. Ниже было послание с соболезнованиями…

Старший брат графа Стефана остался в Асперне. Его несчастный отец столкнулся с горем, узнав о смерти своего первенца во время болезни, возможно, у смертного одра младшего сына. К сожалению, сержант, сопровождавший графа Стефана домой, не смог сообщить утешительных новостей о раненом по возвращении в полк. Они надеялись сохранить ему жизнь, надеялись! Но, конечно же, до его выздоровления было ещё далеко, и будет ли он когда-нибудь полностью здоров— одному Богу известно. Так думал Август, потому что слышал подобные мнения. Графиня же, напротив, сказала, что врачи, вероятно, знали, что всё кончится хорошо, просто ещё не признались в этом; таковы их методы, знаете ли, болтовня – часть их работы. Несколько пуль в грудь не убьют сильного молодого человека; их извлекут, и он снова будет здоров. Чудесным образом, казалось, смелые прогнозы этой несгибаемой оптимистки действительно сбылись. Следующие новости от графа Стефана, дошедшие до нас вскоре, говорили о некотором улучшении.

Тем временем мы узнали, что победа при Асперне не была использована эрцгерцогом в качестве наступления. Два военачальника встретились лицом к лицу, не готовясь к новому крупному сражению, каждый из них был озабочен лишь пополнением своих сил. Только граф надеялся, что, если перемирие продлится несколько недель, он хотя бы сможет принять участие в завершении кампании. Доктор признал, что, вероятно, он уже скоро сможет пользоваться рукой, и спросил: «Вы теперь успокоились?» Но граф ответил: «Ах, доктор! Быть мужчиной девятого года, австрийцем и бывшим солдатом, и только слышать об Асперне и Эсслингене – это не утешение!»

Графиня решила вернуться домой в ближайшие дни; граф намеревался присоединиться к армии примерно через неделю и хотел заранее пристроить Анку у бабушки, где мы должны были пробыть пока он будет отсутствовать. И вот случилось так, что девочка, придя от графини, сказала мне: «Фройляйн, бабушка вас совсем не любит, совсем не любит!» За столом я застала графа угрюмым и неприветливым, но графиня была чрезвычайно оживлена, солнечная и ледяная, как прекрасный зимний день. Вечером, сразу же после того, как мы вошли в гостиную, доктор ушел; уходя, он посмотрел на меня с жалостью и тихо сказал: «Не унывайте!» Анку уложили спать раньше обычного; она плакала, и граф, который обычно испытывал настоящую муку от малейшего недовольства дочери, на этот раз остался равнодушен к ее слезам. Как только мы остались одни, графиня заговорила…

Надворная советница слегка пожала плечами, на мгновение задумалась и сказала: «Не хочу держать вас в напряжении, дорогая подруга, но позвольте мне сказать вам сразу: то, что графиня мне сказала, было чем-то удивительным, чем-то совершенно необычным. Отец графа Стефана просил графиню узнать о моих чувствах к его сыну. Если они будут благоприятны, можно будет официально просить моей руки. «Я выполнила свою задачу, – небрежно сказала графиня, – но считаю своим долгом высказать вам своё мнение по этому вопросу».

О боже! Когда графиня говорила таким тоном, нужно быть осторожнее! Тщеславие, гнев или что-то ещё легко уязвимое в душе собеседника – я уже испытала это – могли быть болезненно уязвлены. Я совсем не хотела терпеть подобное, тем более в присутствии графа, и поспешила перебить графиню и очень живо объяснить ей, что я не питаю никакого интереса к её племяннику и никогда не смогу стать его женой. «Что я вам говорил, мама?» – спросил граф; и, как бы тихо это ни было, в этих словах послышалась мощная радость. Тот, кто их произнес, встал и вышел из комнаты. Графиня, должно быть, чувствовала себя так, словно собиралась нацелиться на противника и вдруг поняла, что противника нет. Она поудобнее устроилась в кресле, мимолётно осмотрела вязание платка, обратилась ко мне с несколькими комплиментами и убедила меня довериться ей. Она также дала мне собственное доказательство, признавшись, что знает обо всём, что было между мной и графом Стефаном. Она знала не только, что её племянник ухаживал за мной, но и что он делал это безуспешно. Первое она нашла несправедливым, но понятным; второе – похвальным и столь же понятным. Но теперь ей пришлось удивиться некоторым вещам.

Графиня откашлялась и подыскивала слова; надо отдать ей должное, ей было нелегко продолжать. «Меня поражает не предложение Стефана. Боже мой, Стефан просто влюблён, он молод и глуп. И дело не в том, что его отец позволил себя уговорить одобрить и поддержать это предложение… Боже мой, старик, который стал слаб по отношению к своим детям, и в этот момент тем более. Когда он только что потерял сына, не откажешь в заветном желании второго, едва обретённого. Более сильный, чем мой бедный кузен, может оказаться неспособным. Как я уже сказала, меня удивляют не остальные; меня поражаете Вы! И та быстрота, и решительность, с которой Вы отвергаете предложение Стефана». Она пристально посмотрела на меня, и я почувствовала, как моё лицо вспыхнуло, а затем побледнело в лучах этого холодного и пронзительного взгляда.