Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 31)

Прочитайте это сегодня, и многое покажется вам сентиментальным и устаревшим. Постоянное копание в собственной душе, которому героиня особенно рада, утомят вас, и всё же, держу пари! Вы не захотите отложить роман. Люди, с которыми он вас знакомит, слишком интересны. Эта Дельфина великолепна в блеске своего всеобъемлющего духа, слишком трогательна в наивности своей правдивости. Именно так книга звучит и сегодня; представьте, как она, должно быть, повлияла на девятнадцатилетнюю девушку, познакомившуюся с ней в то время, когда описанные в ней обычаи ещё не устарели, а слово «романтический» отнюдь не считалось упреком. Дельфина – прекрасная молодая вдова старика, который женился на ней только для того, чтобы оставить ей своё состояние. Благодаря своей щедрости, она сделала возможным союз своей кузины с мужчиной, которого ни его невеста, ни Дельфина никогда не видели. Последняя много о нём слышала, видела его портрет, он занимает её воображение, ее лучшая подруга говорит ей: «Ты создана для него, ты одна знаешь, как сделать его навечно счастливым…» В результате несчастного случая во время путешествия он был ранен, привезён в Париж и зовёт к себе будущую тёщу, надеясь, что невеста будет сопровождать ее. Вместо неё, которая отказывается из-за чрезмерной заботы о приличиях, соглашается ехать Дельфина. По дороге она сожалеет о своей уступке. Она боится, что Леонс (герой) может не одобрить её решение. Робость охватывает её, когда её просят подойти к нему, но как только она видит его, все остальные чувства уступают место жалости. Она стоит у его постели; он едва может поднять голову, чтобы поприветствовать её, и в своей беспомощности являет миру самые благородные и трогательные страдания. Глубокое волнение охватывает её…

До этого момента я дочитала и не продвинулась дальше – с того дня ни слова!.. Я больше не видела того, что было написано на страницах, своими физическими глазами; я видела иной образ, чем тот, что там был изображён, иной и всё же столь похожий, и сильнее, чем в реальности, он захватил меня. То, что я почувствовала тогда, сама того не подозревая, теперь я знала! Эта книга преподала мне урок!

На следующее утро нас с Анкой пригласили в комнату графини. В её комнате царил восхитительный аромат; она выглядела свежей, как роза; только что вышла из ванны, лежала в шезлонге и пила шоколад. Теперь ей захотелось немного поболтать с нами. «Поговори со мной, Анка!» – они начали болтать, и бабушка казалась более веселой из них двоих, вовлекая в разговор и меня, делая комплименты моим глазам, зубам, цвету лица и, бог знает, чему ещё. Эта знатная дама не выказывала по отношению к нам большей гордости, чем по отношению к щенку или канарейке. С такими созданиями играют, когда они милые, льстят им и балуют. Птица утоляет жажду из хозяйского стакана, щенок спит у неё на коленях, но близость, с которой мы живём с ними, ничего не меняет в их положении в иерархии. Несмотря на то, что в то время я мало что знала о людях и мире, я не питала иллюзий относительно ценности доброты, которую оказывала мне графиня.

Среди их болтовни Анке вдруг пришла в голову мысль спросить, не сходит ли бабушка в склеп, чтобы посмотреть на прекрасный саркофаг, в котором лежала мама. Лицо графини застыло, губы дрогнули, и она откинулась на подушки, словно испытывая отвращение. «Нет, нет, о чем ты думаешь?.. Нельзя нарушать покой мёртвых», – сказала она и тут же отпустила нас, приказав прислать к ней Франсин. «Знаете, что?» – начала Анка, немного помолчав рядом со мной с важным видом, и назидательным тоном добавила: «Если нам наскучит бабушка, стоит только заговорить о склепе, и она тут же нас отпустит».

Графиню мы увидели только к ужину. Вечером мы все играли в лото с Анкой. Я сидела напротив графа, чей взгляд был устремлен на меня с таким вниманием, которое его тёща несколько раз тщетно пыталась отвлечь. Было ли мне от этого приятно или больно, сегодня Вы меня не спрашивайте; возможно, я и тогда этого толком не понимала. Ясно я чувствовала только одно: чувство не совсем безнадёжное, но с оттенком таинственного, мучительно-сладкого удовлетворения: ты должна уйти… И всё больше и больше во мне крепло убеждение: ты должна уйти!»

• Вовсе нет (франц.)

• Реймон Гаспар де Бонарди де Сен-Сюльпис – французский военный деятель, дивизионный генерал, граф, пэр Франции, участник революционных и наполеоновских войн. На протяжении четырёх лет возглавлял Драгунский полк Императорской гвардии.

*«Дельфина» Баронесса Анна-Луиза Жермена де Сталь-Гольштейн урождённая Неккер – французская писательница, теоретик литературы, публицист; хозяйка салона, имевшая большое влияние на литературные вкусы Европы начала XIX века. Пользовалась авторитетом в политических кругах и публично оппонировала Наполеону, за что была выслана из Франции. В 1803—1814 гг. держала салон в швейцарском замке Коппе. Отстаивала равенство полов, пропагандировала романтическое направление в искусстве. Наиболее известна под сокращённым именем мадам де Сталь Её главные произведения – романы «Дельфина» и «Коринна, или Италия», очерк «О Германии».

9

Рассказчица сделала короткую паузу. «Прошлые радости, прошлые печали подобны радостям и печалям, приснившимся во сне», – сказала она. В свои семьдесят лет я, вероятно, недооцениваю то, что мне пришлось пережить в тишине и одиночестве девятнадцатилетней девушкой. Возможно, это так, и это ничего не значит. Однако следует отметить заметную перемену в поведении графа по отношению ко мне. Теперь он чаще приходил к нам в комнату по утрам, посещал то один, то другой урок и никогда не уходил, не выразив радости по поводу успехов Анки, не сказав: «Мы с Анкой никогда не сможем Вас по достоинству отблагодарить». Он начал проявлять ко мне внимание, даже почтение, которое меня смущало, вызывало насмешки графини и возмущало ребёнка. Девочка отвергала все, даже самые незначительные, упреки, словами: «Ты злая, потому что я не так веду себя с тобой, как папа». Хотя её отец считал, что под моим руководством она достигнет совершенства, а она становилась всё более резкой и упрямой, а я всё более бессильной перед ней. Следовало признаться, сказать графу правду, но мне было слишком жаль его; он и так достаточно страдал. Роковой поворот войны, мучительная тревога за судьбу ближайшего будущего, бездеятельность, на которую он был обречён были для него и так тяжелым испытанием, и я не могла стать причиной ухудшения его состояния, в которое он и так был погружен. Я знала, что творится в душе этого человека, как он страдает и вынужден страдать молча. Ему не дали даже скудного утешения – обсудить свои страхи и ожидания с единомышленником. Последнее несчастье с «нашим оружием» вывело доктора из себя. Сначала он бушевал, потом объявил себя серьёзно больным, лёг в постель и вставал лишь раз в день, чтобы проверить руку графа. Что касается графини, то в её попытках избежать разговора она достигла неподражаемого мастерства. Да, Боже мой, «Это война!» – был её стандартный ответ на любую тревогу, на любую жалобу, возникавшую в её присутствии. И тут же она выдавала приятную мелочь восхитительной… Пустяк. Она казалась мне глупейшей феей, которая, стремясь скрыть все несчастья на земле, приплыла с запасом розовых вуалей. Эту женщину я возненавидела. Двое её сыновей противостояли врагу; каждый день мог принести ей весть: «У тебя нет больше детей», а всем нам: «У тебя больше нет отечества!» – а она скользила, полная грации, в зеркально-сияющем спокойствии, рассказывая очаровательные анекдоты о прелестных вещах и очаровательных людях. Она пробыла в замке около недели, когда однажды вечером графу и графине пришло почтовое известие.

Сообщения для графа были мрачными. Французы заняли Вену. Надежды эрцгерцога добраться до Имперского города до прибытия врага рухнули; все его планы побега провалились. Вена капитулировала, французы были в Вене!… Второй раз за четыре года Наполеон диктовал нам законы мира в нашей ставке в Шёнбрунне.

Итак, вот он, окончательный результат!… И какой ценой он был достигнут? Гибелью тысяч людей, каждый из которых был героем, уничтоженными полками, плененными батальонами… Граф неохотно бросил зловещие листки бумаги на стол: «Какое утешение Вы можете предложить в этом случае?» – обратился он к тёще. Она дышала чуть чаще обычного и слегка водила пальцами по лбу, где образовались морщинки. «Не отчаивайся, не теряй голову. У меня есть письмо, менее мрачное. Послушай его, оно пойдет тебе на пользу. Прочитай, моя любовь».

Письмо, которое графиня передала мне с этими словами, было написано её старшим сыном и подписано младшим. Его почерк был взъерошенным, обороты речи – смелыми, стиль – комичным – в общем, самое обыкновенное солдатское письмо, когда-либо написанное храбрым юношей в неутолимой жажде радости победы. Вверху на полях стояла подпись: «19 мая, где-то на берегах Руссбаха», а первые слова текста были: «Мама, у нас всё хорошо!» Граф Альберт признался, что в Танне и Ландсхуте, в Абенсберге и Регенсбурге было ужасно, и что он ехал домой через Богемию – сначала слишком быстро, потом слишком медленно. Между тем – всё это позади и всё образуется, так думает армия… Если бы только мама могла представить, как сейчас чувствуют себя её сыновья! Ей не удастся выспаться больше, чем им двоим сегодня ночью. «Завтра утром отправляемся к Лобау!» – фраза буквально вырвалась из письма радостным криком. – «Французы расползаются по острову, кажется, даже строят мост через большой рукав Дуная. Придётся подождать и посмотреть, чего они хотят, а завтра туда направляется часть авангарда под командованием Кленау и несколько наших полков. Мы еще отличимся, и заслужим признание, не то, что в этом проклятом месте. Да здравствует Австрия!»