Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 30)

«Тем не менее, я благодарна графине…»

Он выпрямился. «Хватит!» – перебил он меня, тихо, но с непреклонной решимостью добавив: «Хочется верить». Он обнял Анку, она обняла его за шею и прижалась лицом к его щеке; так он вернулся к прежней позе, долго оставался неподвижным и молчаливым, погруженным в свои мысли, и, наконец, рассеянно спросил: «Что мы сегодня читаем?» Ничего больше, подумала я, ведь уже было очень поздно. «Да будет так, спокойной ночи!» И вдруг он протянул мне руку, крепко сжал мою в своей и не произнес ни слова; но какую сердечную, тёплую благодарность выражало это рукопожатие! Мы с Анкой вышли из гостиной, и как только я распахнула дверь, Франсин отскочила прочь. Она снова подслушивала. «Тебе не стыдно?» – возмущённо спросила я. Но она только рассмеялась: нет, ей ни капельки было не стыдно. «Как ты взволнована!» Она спросила: «А ребёнок, наверное, уже спит?» В её глазах читалось наглое подозрение, а губы так насмешливо скривились, что я потеряла над собой контроль и приказала ей, которая тем временем последовала за нами в нашу комнату, немедленно удалиться.

Затем, разразившись страстными жалобами, она бросилась к ногам Анки и с цыганской ловкостью поползла перед ней по полу. «Моя голубушка слышит, как обращаются с бедной Франсин, моя голубушка видит это! Ну, я ухожу!» Она прижала платок к лицу и поспешила прочь. Девочка же, однако, встала передо мной, как сердитая маленькая мегера, и сказала: «Подожди, бабушка всё знает, Франсин всё напишет бабушке!» – «Что ты имеешь в виду?» – спросила я. «Что означает твоя угроза? Бабушка может знать всё, что здесь происходит, а Франсин может просто написать ей». Девочка в шоке подняла на меня глаза и уставилась на меня и начала меня умолять никому не рассказывать то, что только что мне рассказала, никому, и меньше всего Франсин. Я попыталась её успокоить. Она горячо потребовала формального обещания, и, после того как я его дала, несколько раз поцеловала меня, холодно, явно с видимым самообладанием, словно ей крайне не хотелось платить по непомерно высокому счёту. Я была тебе должна, вот и всё!»… Она так много отдала по своей бедности, эта скудная душа.

Но я, моя дорогая подруга, теперь узнала, с какой целью Франсин окружила меня ежечасным наблюдением, почему она следовала за мной на каждом шагу, неожиданно появляясь рядом, когда я меньше всего ожидала её присутствия. Она была всего лишь жалкой шпионкой и доносила на меня в письмах тёще графа. Я часто заставала её за написанием писем, проходя через её комнату, и смеялась над тем, с какой поспешностью она закрывала свои каракули рукой или засовывала их в ящик при моём приближении. Всё это вызывало у меня отвращение, но не тревожило. Я была в каком-то смысле моложе своих лет и думала: обо мне нельзя сказать ничего плохого, даже если, как выразилась Анка, «всё» уже сказано; мне никогда не приходило в голову, что можно сказать больше, чем правду, а именно – ложь.

8

«Как вы помните, это был 1809 год», – снова начала надворная советница, – «наступил май месяц, – то, что наши мечты о победоносном наступлении нашей армии под предводительством её великого вождя не сбылись, мы уже знали. Но ничего определённого и бесповоротного известно не было.

Итак, майский день, причём прекрасный; мы с доктором и Анкой возвращались с прогулки, и, подходя к воротам двора, увидели их открытыми, а перед замком стояла большая карета, тяжело нагруженная, запряжённая четвёркой белых лошадей. «Анка!» – зовёт доктор. – «Чья это карета? Кто приехал?» Девочка закричала: «Бабушка! Это бабушка!!» – и со всех ног бросилась во двор. Я не спеша последовала за ребёнком и успела рассмотреть даму, которая неподвижно стояла рядом с графом, поджидая внучку. Она смотрела мимо Анки и не отрывала от меня глаз, внимательная, любопытная, без зависти или недоброжелательности. Только, когда Анка подошла, она наклонилась к ребёнку, прижала ее к груди и заговорила с ней. Я увидела графиню впервые; я никогда не видела её прежде, и, была несказанно удивлена и, невольно засомневавшись, я спросила: «Бабушка? Неужели это возможно? Эта дама – бабушка?» Доктор пробормотал что-то вроде «прекрасно сохранилась, невероятно хорошо сохранилась», но графиня производила впечатление не хорошо сохранившейся, а скорее по-настоящему молодой женщины. Её высокая фигура Юноны двигалась с лёгкостью и грацией тех лет, которые характерны для классической женской красоты периода расцвета и молодости. Несмотря на яркий солнечный свет, озарявший её лицо, ни следа искусственного макияжа не было на этом прекрасном от природы лице. Низкий лоб, обрамлённый гладко уложенными тёмно-русыми волосами, ясные голубые глаза, тонкий нос и прелестные, слегка пухлые губы напоминали о покойной графине. Однако страдания той были очевидны уже при моей первой встрече, в то время как её мать наслаждалась всей свежестью цветущего здоровья. В противоположность ее весёлому и беззаботному виду, граф казался мрачным и расстроенным: «Плохие новости!» – с болью воскликнул он. – «Побеждены! Наша армия отступает, Бонапарт на пути в Вену!..»

«Я бегу, доктор», – сказала графиня, – «от наших отступающих войск. Теперь они печальны и пристыжены. Коловрат сегодня у меня дома. Бедняга! Еще недавно я говорила с ним, когда он был опьянен надеждой на победу. Я не смогла заставить себя увидеть его снова… Он пережил столько разочарований, он и все… Мадемуазель Элен, не так ли?» – обратилась она к зятю, снова остановив на мне свой лучезарный и бесстрастный взгляд.

Граф ответил, что, должно быть, она знала меня по Вене. Всё в нём кипело от гнева при виде невозмутимости этой женщины. Она не обращала на это внимания. «Mais pas du tout»*, – сказала она. «Я ещё не имела удовольствия, а оно есть, видеть Вас, моё дорогое дитя». Что ж, если это было для неё удовольствие, она себе его позволила. Никто никогда не смотрел на меня так пристально, так испытующе, как графиня, и я это чувствовала: теперь она знает тебя наизусть, она могла бы написать твой портрет, она могла бы описать тебя во всех подробностях, от ленты на шляпе до ленты на туфле. И между тем она отвечала на вопросы, которыми её засыпал доктор. Да, да, мы понесли ужасные потери; однако графиня, слава богу, могла сохранять спокойствие за судьбу своих сыновей. Они держались молодцом и не пострадали в смертельных схватках. Но бедный Стефан – да, он… «А как же он?» – воскликнул граф, до сих пор молчавший, стиснув зубы и с явным нежеланием слушал рассказы тёщи. Ему хотелось знать, что она говорит; но то, как она это говорила, вызывало у него отвращение. Он повторил свой вопрос, и графиня ответила, с сожалением пожав плечами: «Раненый, возможно, серьёзно…» – «Возможно, умер!» – горячо вмешался граф, и я содрогнулась до глубины души. С благоговением – ручаюсь вам – в тот вечер я прочитала молитву «Отче наш», о которой просил граф Стефан.

Графиня сообщила всё, что знала. Немногое она узнала от одного из сыновей, который нашёл способ донести до неё эту новость. Под Регенсбургом, во время героической атаки кавалерийских дивизий Сен-Сюльписа и Нансо, молодой капитан, возглавлявший свой эскадрон, упал с лошади, сражённый сразу множеством пуль карабинеров.

«Мертв или в плену», – сказал граф, сердито топнув ногой. «Доктор, доктор, когда же вы наконец меня вылечите?» Графиня решила, что они справятся с французами без него, и велела проводить себя в замок, чтобы немного отдохнуть перед ужином. За ужином она появилась полностью переодетая, благоухая ароматом тонких духов, в светло-сером платье восхитительной роскошной простоты. Как только она села за стол, она стала хозяйкой дома; граф казался просто её гостем; она вела весьма оживлённую беседу и развлекала нас всех. После ужина она сыграла с Анкой в домино, позволила малышке выиграть, а проигрыш оплатила блестящим дукатом, который велела принести камердинеру. Затем она отправила внучку спать, объяснив, что знает, что вечера мы проводим за чтением, и воскликнула: «Тогда чтение!» Доктор восхищенно потёр руки: «Хорошо! Хорошо! А что прикажете, Ваша Светлость?» Какое? Да, Её Светлость знала ответ. У неё была с собой книга, не совсем новая, но, безусловно, очень красивая, и она привезла её сюда. «Ах, дорогая моя, – обратилась ко мне графиня, – она где-то в моей комнате – на столе или на туалетном столике… пойдите и принесите её, дорогая моя…» Я быстро встала, и граф тоже: «Останьтесь, мадемуазель!» – приказал он. – «Я принесу книгу сам». «Или… я», – счёл нужным сказать доктор и сделал вид, что хочет встать. Слишком поздно; граф уже вышел из комнаты.

Графиня тихо, протяжно произнесла: «А!» – и посмотрела на меня с веселой улыбкой, на этот раз не без благосклонности. Но это была странная благосклонность, не имевшая никакого отношения к сердечности, а скорее проистекавшая из хорошего настроения, из веселья; благосклонность, которая не принесла никакой пользы. Я покраснела, и сама толком не поняла, почему. Граф вернулся. Он положил перед тёщей четыре томика. «Это те самые? Не могу поверить – французские книги, мы же не будем читать французские книги, правда, мама?» «Французские?» – возмущённо повторил доктор, и графиня рассмеялась. «Вас это смущает? Вы что, совсем забыли французский?» – спросила она, на что старик ответил с неописуемым презрением: «Это было бы невозможно, Ваша Светлость, ведь я ни слова не знаю». Ему посоветовали просто очень внимательно слушать; с помощью латыни, которую он, как врач, наверняка знал, он сегодня немного поймёт, завтра больше, а послезавтра всё. Тут граф, листавший в это время одну из книг, воскликнул: «Я нахожу только размышления и проповеди. История кажется мне скучной. Избавьте нас от этого исследования, мама». «Скука!» – Одно это слово внезапно охладило пыл графини к чтению. Внезапно она пришла в такое расположение духа, что захотела сыграть в пикет с зятем. Однако в этот раз мне в руки попал первый французский роман, который я видела своими глазами. Графиня дала мне его прочесть, и в тот же вечер я познакомилась с «Дельфиной» мадам де Сталь*.