Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 29)

Но я стояла, не в силах отдернуть руку. Меня охватило лишь одно желание, которое я возносила к небесам горячей молитвой. Господи Боже, не дай ему проснуться! Не дай ему проснуться сейчас, милосердный Боже, иначе я умру от стыда… Колени дрожали, я была измучена, и наконец, чтобы не упасть, мне пришлось сесть на край кровати, думая только об одном: не дай ему проснуться! И тут я пережила один из тех часов, когда каждая секунда становится вечностью. Именно эти часы делают нас старыми; те, кто их не пережил, остаются молодыми до самой смерти. Наконец, мне удалось то, что я пыталась сделать тщетно сотню раз: освободить руку, не разбудив графа. Словно успокоившись, я вздохнула с облегчением, подошла к окну, и увидела, как во двор въехала карета с доктором. Я побежала встречать долгожданного человека, кратко рассказала ему о случившемся и, увидев, что доктор у больного, пошла в свою комнату. Насмешливые замечания, которыми Франсин дразнила меня весь день, оставили меня равнодушной. Я была от природы невосприимчива к подобным мелочным глупостям, но в тот момент это было особенно заметно. Мои горячие молитвы были услышаны, и днём к нам пришёл врач и сказал: «Рука вправлена, и граф обязан Вам тем, что это было сделано без чрезмерной боли».

7

«Граф поправился не так быстро, как ожидал врач. Лишь три недели спустя он снова появился за столом, с повязкой на лбу и с рукой, сломанной в двух местах, с наложенной на нее шиной. Его неловкость раздражала его, а остальное, назначенное для лечения раны на голове, наводило на него скуку. За обедом он оставался у себя в комнате; а после ужина он теперь оставался в гостиной, даже после того, как игра с Анкой заканчивалась. Мы позволили ребёнку не ложиться спать на час дольше обычного, и он не стал нас ругать за это нарушение «нерушимого» распорядка дня. «Расскажи мне что-нибудь», – сказал он однажды вечером маленькой девочке, и она ответила, что не умеет рассказывать, но хочет почитать ему. Он был поражён; он не мог поверить, что она уже умеет читать – ей тогда было восемь лет – и когда она начала читать, его охватило тихое восхищение. Вспышки восхищения светились из его глубоко посаженных глаз, когда они останавливались на мудром и холодном лице читающего ребенка.

Это было для графа! Теперь кое-что для меня!» – воскликнул доктор, когда Анка закончила свой рассказ. Он вынес несколько книг, из которых господа – просто наугад – выбрали «Клятву» Гердера. Воспитанницу отправили спать, и воспитательница начала читать вслух. Граф уже не был таким уж благодарным слушателем, как прежде, но слушал меня, и с тех пор вечера чтения стали обычным делом. Анка регулярно читала полчаса, я – целый час, и я с удовольствием наблюдала, как мой добрый граф спустя некоторое время мужественно борется с первым зевком. Его лицо приобретало умиротворённое, немного усталое выражение, и когда я закрывала книгу ровно в десять часов, он благодарил меня, заверяя, что книга была очень интересной, и желал спокойной ночи. Она такой и была, ибо мир царил вокруг и внутри меня.

Однажды, после ухода Анки, граф разразился похвалами в адрес своей дочери. Он обнаружил, что она добилась поразительных успехов в учёбе, что её ум с каждым днём всё больше развивается, а сердце всегда было превосходным. «Она хорошая, любящая дочь», – заключил он с некоторым напряжением в голосе, с блаженной убеждённостью, которая меня огорчила. Я промолчала; доктор многозначительно посмотрел на меня. Слова графа были ему на руку; они подтверждали его любимое утверждение: «Родители никогда не судят правильно о своих детях». Он непременно высказал бы своё утверждение и защищал его перед графом, если бы в тот момент его заботило что-то другое, кроме продолжения чтения. Он слишком хотел узнать, пал ли Сид, «утомлённый годами, утомлённый войнами», в схватке с Букаром, и действительно ли добрый конь по кличке Бабьека вернулся с поля боя без героя, чтобы не пропустить ничего, что могло бы помешать удовлетворению его любопытства. Поэтому он удовлетворился уклончивым ответом: «Хорошо? Хорошо? Все дети хорошие, и все дети плохие, в зависимости от того, как на это посмотреть… Читайте; читайте; не будем терять времени».

Слова графа заставили меня о многом задуматься. Я не считала его настолько слепым, чтобы видеть в дочери полную противоположность той, кем она была в действительности: добрым, любящим ребёнком. Сердце моё сжалось, когда я представила, какое горькое разочарование он рано или поздно испытает в существе, которое обожает больше всего на свете.

Боже мой! В чём заключалось богатство этого человека? Что поддерживало его и утешало в пережитом им великом несчастье? Безумие и ещё раз безумие! Вера в любовь и верность жены объясняла его воспоминания; вера в доброту своего ребёнка мерцала над его жизнью, как мягкий свет. Глубокая жалость наполнила меня и в то же время безграничное благоговение. Этот человек, конечно же, мало думал о себе; благородные качества, наполнявшие его, открывались ему только в других… О! Мой друг, мир смеётся над обманутыми – я преклоняю перед ними колени… Я не могла смотреть на моего графа, не могла думать о нём, не говоря себе: «Ты храброе сердце! Из твоей честности проистекает твоя вера, из твоей чистой души – твоё доверие, твоё благосклонное предубеждение… Бедный, как ты богат!

Я жалела его и восхищалась им, и теперь верила, что смогу сделать то, что раньше казалось мне невозможным: полюбить его ребёнка и научить его любить. Он не должен был обладать лишь воображаемыми благами; то из них, что было доверено мне, должно было стать для меня поистине ценным, и я мечтала сказать себе, когда однажды верну его ему в руки: «Теперь твой ребёнок похож на того, каким ты его создал».

Тогда-то я и вела свою первую серьёзную битву с маленькой девочкой. Боже, мне пришлось хуже, чем Моисею в Синайской пустыне. Дважды он стучал по камню – сколько раз я это делала, невозможно сосчитать, и как тщетно, невыразимо. Я заставляла себя быть с Анкой суровой, но она переставала быть враждебной, когда ей казалось, что она на меня не производит впечатления. Теперь же, полностью вдохновлённая своими новыми решениями, я начала относиться к ней дружелюбнее, и мгновенно, словно ломается нож или щёлкает курок винтовки, она сменила безразличие на вызывающее и язвительное поведение. «Я прекрасно понимаю, что ты пытаешься втереться ко мне в доверие, – бросила она мне однажды, – но это тебе не удастся». Чем снисходительнее я обращалась с ней, тем больше она раздражалась. Я видела, что Франсин намеренно настраивает её против меня, но не могла понять, какими способами. Поведение слуг во многом было для меня столь же загадочным. Каждый из них казался раболепным и подобострастным, когда встречался со мной наедине, чопорным и смущённым в присутствии своих спутников. Казалось, все искали моей благосклонности, и все также старались не признавать этого. Только доктор оставался прежним. Он не был ни многословным, ни благовоспитанным человеком. Он редко говорил «пожалуйста» или «спасибо». Он давал свои медицинские советы кратко и презирал тех, кто к ним не прислушивался. Ему не хватало необходимого терпения, к бедным и слугам, он всегда был готов отвернуться, если они осмеливались усомниться в эффективности его лекарств или мудрости его рекомендаций. Однако он вознаграждал слепую веру и послушание неустанной, самоотверженной заботой, и его пациенты процветали. Он был моим верным другом с того дня, как я вошла в дом, до того дня, когда я покинула его, и даже тогда его отношение ко мне оставалось неизменным.

Однако все мы жили в ужасном напряжении, и лишь скудные вести доходили до нашего забытого уголка земли. Граф был крайне расстроен. Он всё ещё страдал от сильной боли, которую не всегда мог сдержать, и ворчал про себя. Болезнь казалась ему своего рода позором для мужчины. И особенно сейчас, в эти дни, когда ему хотелось бы вскочить на коня и поскакать вслед за эрцгерцогом, шедшим во главе основной армии через Богемию к Регенсбургу. Как же понятна была эта тоска, как хорошо я её понимала! В юности он служил под началом эрцгерцога Карла, участвовал в кампании 1799 года; его славные воспоминания были связаны со Штокахом, Цюрихом и Мангеймом; он преклонялся перед героем, которому был обязан ими. Из некоторых его высказываний мы узнали, или, скорее, догадались, что он ещё поздней осенью принял решение участвовать в новой кампании, и что Стефан уже провёл все подготовительные мероприятия для возвращения его в армию. Теперь Стефан написал: «Приезжай!» и указал место, куда должен быть отправлен военный отряд, а граф сидел там, в своем одиноком замке, не в силах держать рукоять сабли или сесть на коня, и вместо желанной битвы с храбрыми врагами он вел унизительную битву с жалкими недугами.

Время от времени доктор ездил в город, чтобы собрать новости. Однажды это повторилось: мы с Анкой остались одни с графом. Он держал девочку на коленях; они болтали о прекрасном лете, о замке, в котором мы когда-то жили, о саде и его чудесах. Наконец, разговор зашёл про скит. О, как Анка развлекалась в этом скиту… но какой ужас она там когда-то пережила! Если бы папа знал об этом, и – скажу я вам, кровь застыла в моих жилах… «Сказать, барышня?» – вдруг повернулась она ко мне. Граф заметил моё смятение; это, казалось, его позабавило; несчастный, смеясь, подбадривал свою дочь болтать. Анку не нужно было дважды просить, она рассказала всё подробно – как Стефан искал нас в лесу, а мы ускользнули от него. «Вот он подходит к скиту, – оживлённо говорила она. – Я вижу его издалека и убегаю; потом вижу, как мама гуляет по саду и кричу: „На помощь, Стефан здесь!“ И тут мама вся побледнела – мне стало страшно, я спряталась и застыла… Мама тоже спряталась от Стефана и барышни. Она хотела их удивить, понимаешь? Стефан сердился и кричал – ну, его раздражало, что мы больше не хотим с ним разговаривать. Он злился всё больше и больше. Тут мама вышла из дома и посмотрела на него» – Анка задрожала от этого воспоминания и шёпотом повторила: «Смотрела на него и я, испуганно, и не двигаясь, а Стефан в ужасе! Он повернулся, прочь от барышни, и пошёл за матерью, как собака идёт за тобой, когда ты её побил». Граф снял девочку с колен и вскочил. Из его груди вырвался приглушённый звук агонии. Неужели ребёнок задел скрытую рану, разжег едва тлеющие сомнения?.. Я не осмелилась взглянуть ему в лицо, лишь подумала: «Теперь пора!» – и как можно бодрее и спокойнее произнесла: «Я буду вечно благодарить графиню за то, что своим вмешательством она избавила меня от неловкого конфуза. Граф Стефан шутил, но очень нагло. Появление графини было для меня настоящим благословением…» Я молчала, слыша его глубокое дыхание, и теперь подняла на него глаза… Я никогда не смогу описать вам выражение его лица, страх, надежду, радость, боль, которые попеременно отражались в его чертах. Его взгляд задержался на моих губах, словно мои слова вдохнули в него жизнь. Когда я закончила, он с изрядным спокойствием произнес: «Шутки Стефана, пожалуй, были очень серьёзными. Кстати, я всегда считал Вас, барышня, решительной и готовой сдерживать назойливость без посторонней помощи».