Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 28)

Мы зимовали в замке. Граф покинул парадные покои, выходящие окнами на север, и переехал в те же комнаты на втором этаже, которые мы занимали на первом. Они были самыми гостеприимными во всем доме. Они радушно встречали лучи утреннего солнца и выходили во двор, окруженный стенами, увитыми плющом, украшенный редкими лужайками и группами ландышей. Каменные ворота вели на открытый воздух на горном хребте; его в народе называли «лысиной». Землю покрывали базальтовые блоки, а между осыпающимися скалами росли низкие кустарники и редкая растительность из ароматных трав и удивительно разнообразных мхов. С этой стороны горная равнина плавными волнистыми линиями спускалась в долину. После короткой прогулки можно было попасть в лес, а через него, по ухоженной тропинке, мимо домика лесника, можно было добраться до респектабельного торгового городка.

Жизнь наша была весьма однообразна. Мы с Анкой проводили утро за уроками; граф и доктор присоединялись к нам за завтраком. Игровая комната и гостиная, которыми мы пользовались, находились на первом этаже, отделенные от наших покоев только женской комнатой. После завтрака мы гуляли пешком или ездили по окрестностям и не возвращались домой до наступления темноты. «Человек – зверь, жаждущий удовольствий», – говорил доктор и не позволял нам оставаться в комнате до заката, даже в самую ненастную погоду. Ужин подавали только вечером. С семи до восьми часов граф играл в домино с дочерью, я – в шахматы с доктором, или мы все вместе участвовали в какой-нибудь салонной игре. Потом Анка ложилась спать, и, после того как я укладывала мою русалочку спать, у меня оставалось несколько часов для себя. Честно говоря, иногда они казались мне длинными, и я закрывала глаза над книгой, которую читала, или над письмом, которое писала.

Я была молода, мне хотелось спать, но я была обречена на невольное пробуждение по ночам. Вы знаете, граф поселился в комнатах над нашими; чем дальше шла ночь, тем явственней я слышала, как он расхаживает взад и вперёд по своей комнате медленными, гулкими шагами. Эти беспокойные ночные бдения открыли мне тайну томящей его тоски. Я видела его мысленно, полностью преданного боли, которую он скрывал от нас с мужественным самоотречением. Мне казалось, что я слышу его рыдания, мне казалось, что я слышу его сетования по женщине, которую он любил и потерял. Наконец наступила пауза; какое-то время я ничего не слышала и, понадеялась, что он наконец-то он обрёл покой. Однако вскоре его шаги раздались над моей головой, пробудив меня от сна и не давая мне заснуть до рассвета. Но утром, едва Анка открыла глаза, она позвала меня и попросила открыть ставни. Стоило мне подойти к окну, я видела, как граф садится на коня, или узнавала по запертым воротам двора, что он выехал на одном из своих диких жеребцов, которых только он умел укрощать. Несколько часов спустя он появлялся за завтраком, такой спокойный и уравновешенный, словно полностью примирившись со своей судьбой. Что бы ни творилось у него на душе, как бы он ни мучился, мы не страдали от его горя; он был добр и внимателен к окружающим, какими редко бывают даже те, кто больше всех обязаны быть такими – счастливчики.

Шли недели и месяцы, приближался новый год, и вот однажды часы на замке пробили первый час дня, и Анка уже плакала от голода – аппетит у ребёнка был, как у Людовика XVI, – но о завтраке ещё не было и речи. Она позвонила в колокольчик и спросила о причине задержки. Ей ответили, что граф ещё не вернулся с прогулки, а доктор, который обычно злил Анку, когда еда не подавалась вовремя, уехал навестить родственников в соседний городок; мы ждали его возвращения только следующим утром.

День был морозный, снег между камнями и глыбами смерзся в сплошную ледяную массу. Участок лесной тропы, который мы видели из окна, сверкал, как зеркало. Внезапно мне пришла в голову мысль, что, возможно, произошёл несчастный случай: граф и его лошадь упали на скользком льду, и в тот же миг Анка крикнула: «Папа идёт пешком!» Граф медленно приближался к воротам, держа вожжи в левой руке, правая рука зажата в кармане сюртука и – у меня от ужаса перехватило дыхание – лицо его было залито кровью. Слуги бросились ему навстречу через двор, Анка закричала и пулей вылетела из комнаты. Я последовала за ней. Граф уже вышел на лестницу, когда мы подошли. Он шёл прямо, вытирая кровь с лица и отбиваясь от слуг таким образом, которого я никогда раньше за ним не замечала. Услышав голос Анки, он обернулся и рассмеялся. Она бросилась к нему и, когда он наклонился, чтобы поцеловать её в лоб, задела его руку, спрятанную за пазуху. Граф вздрогнул, побледнел до самых губ и, силой воли сдержал крик боли. Я быстро шагнула вперёд и притянула Анку к себе… без особой нежности, как мне кажется, пожалуй, не очень бережно, во всяком случае, так, что это не понравилось ее отцу. Он бросил на меня укоризненный взгляд и произнёс агрессивным тоном, словно воспользовался случаем сделать замечание: «Надеюсь, Анка уже позавтракала». «Ещё нет», – ответила я, добавив, что мы его ждали. Он отчитал меня, весьма сухо и выразил пожелание, чтобы в будущем я, независимо от него, придерживалась распорядка дня, поклонился и с трудом поднялся по лестнице, поддерживаемый своим старым дворецким.

Я покорно вернулась вместе с Анкой в наши покои. Франсин, которая стояла в коридоре и всё видела, последовала за нами. «Да, он такой, – прошептала она мне. – Он был расстроен не из-за позднего завтрака, а из-за твоего смятения и жалости, с которыми ты на него смотрела. Это тоже было ужасно…» Она хихикнула и насмешливо посмотрела на меня. У неё были такие некрасивые глаза! Глубокие, чёрные, круглые, почти без век, но с густыми, полукруглыми бровями. «О, он не выносит жалости, граф; Вы должны это знать; разве Вы не замечаете, как он старается скрыть свою боль из-за потери жены? Как он делает вид, будто мужественно переносит её утрату, одновременно оплакивая её кровавыми слезами. Теперь никто не должен знать, как сильно он ушибся, упав с лошади, что он, несомненно, и сделал, чтобы его не жалели. Но поверьте мне, у него сейчас неважно с головой, и правая рука вывихнута или сломана». Инстинктивно – тогда я и сама не понимала, почему – я попыталась скрыть от неё потрясение, которое вызвали у меня её слова, и с показным спокойствием спросила, не послать ли гонца за доктором. Она ответила: нет, доктор приедет завтра утром и, должно быть, уже в пути; оставалось только ждать.

Ждать – да, если бы только можно было думать, что о больном будут должным образом заботиться до прибытия врача. Однако мы не могли позволить себе этого промедления-. Управляющий, которого граф, устав от его жалоб, изгнал из своего дома, пришёл в тот же день умолять Франсин позаботиться о пациенте. Старик подслушивал у двери и утверждал, что граф без сознания, камердинер один с ним, а сам он сидит в углу, сложив руки на коленях. Он не осмеливался пошевелиться, даже положить влажную тряпку на лоб больного. Мы с Анкой присоединились к мольбам старого слуги, но Франсин оставалась неподвижной, повторяя раз за разом, что не будет вмешиваться; если графу она нужна, пусть зовёт её, повторяла она эту глупую фразу, словно безмозглая машина. Наконец моё терпение лопнуло. «Оставайтесь здесь, я пойду к нему!» Я решительно вышла из комнаты, поднялась по лестнице и постучала в дверь графа. Мне открыл камердинер. Его звали Раймунд, пожилой, толстый мужчина, всегда выглядевший сонным. Хотя поначалу он был ошеломлён моим дерзким вторжением, вскоре он возблагодарил небеса и всех святых за то, что я здесь. Неудивительно, ведь я знала, как обращаться с больным. В конце концов, мой младший брат, о котором я заботилась в основном сама, провёл девять из своих тринадцати лет на больничной койке. Более того, моя дорогая, детская и больничная комнаты навсегда останутся тем местом, где с особой радостью правят женщины.

Итак, я быстро привела всё в порядок, велела принести медикаменты и поставила перед кроватью ведро со льдом, подошла к кровати и отдернула полог. Граф лежал на спине, восково-бледный и неподвижный, но не без сознания, а в том тупом, тяжелом сне, в который погружаются сильные люди, преодолев физическую боль. Кровь запеклась вокруг раны на лбу, которая казалась небольшой и глубокой, образовавшейся от падения на острый камень. Поврежденная рука распухла довольно высоко и лежала поверх одеяла. Я разрезала рукав его рубашки надвое и приступила к уходу за больным. Раймунд преданно стоял рядом со мной, пока мог сопротивляться сну. Но, когда он просто следовал моим указаниям, словно мечтатель, и полчаса раздувал угасающий огонь в камине, когда он начал класть компрессы на подушку и на одеяло, а не на ноги и руку графа, я поблагодарила его за помощь и позволила ему спокойно отдохнуть, он тут же упал, как бревно. Тем временем у моего пациента начался жар, он стал бредить, дыхание стало прерывистым; ледяные компрессы, которые я прикладывала к его лбу, я снимала через несколько минут, от них шёл пар. Так приблизилась полночь.

Я не боялась усталости или сонливости; волнение и тревога защищали меня от этого. Однако от постоянного контакта со льдом мои пальцы совершенно онемели; мне пришлось дать им время согреться и разбудить Раймунда, чтобы он мог меня сменить. Я уже собиралась подать ему руку, как обернулась и вдруг почувствовала, что меня удерживают. Граф взял меня за руку. «Зитта!» – позвал он жену по имени – «Зитта! Зитта!» – и, слегка приподняв голову, посмотрел на меня широко открытыми глазами… глазами, которые, конечно же, видели только то, что в них отражал жар. Но я всё ещё была очень напугана, больше не двигалась, словно каменная, и проклинала своё глупое сердце, которое заколотилось – громко, как мне показалось, так громко, что его можно было услышать… Больной улыбнулся, его губы зашевелились, и он прошептал слова любви и нежности. Он откинулся на подушку, прижавшись щекой к моей ладони, закрыл глаза и уснул. Еще несколько быстрых вдохов, затем его грудь равномерно поднялась и опустилась, и он погрузился в сладкий, освежающий сон.