Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 27)

Когда её предсказание подтвердилось, она торжествовала. Она знала это, она была убеждена, словно самим своим существованием, что графиня думала лишь о том, чтобы развлечь себя. Она любила свою жизнерадостную дочь, о, конечно! Но она хотела бы стереть из памяти свою мёртвую дочь.

Франсин болтала так много, что я почти переставала её слушать. Эти слова, однако, невольно всплыли у меня в памяти, когда я встретила графиню… но, погодите! Это потом; не хочу забегать вперед. Последовала череда однообразно тихих и мрачных дней. Непрекращающийся дождь лил с неба. Мы не могли выйти на улицу. Анка, наделённая изрядной долей беспокойства, металась по коридорам. Больше всего ей нравилось бродить по пустым комнатам замка. «О, барышня! Позвольте мне открыть старинные комнаты, старинные, старинные!» – кричала она своим тонким, писклявым голосом, так пронзительно произнося «и», что оно пронзало моё ухо, словно игла. Ах, как часто мне приходилось бороться с нетерпением, которое этот ребёнок мог в меня вселить!

Вызвали жену кастеляна, она явилась вместе со своей глухонемой дочерью и связкой ключей и открыла перед нами длинные галереи, просторные залы и маленькие комнаты, обставленные мебелью, утварью и произведениями искусства прошлых веков. Этот замок, такой уродливый и голый снаружи, квадратная коробка на высоком основании из циклопической кладки, с неуклюжими башнями и маленькими, неровными окошками, скрывал внутри себя богатство древних ценностей, которые сегодня могли бы стать гордостью любого музея. В те времена реликвии предков мало ценились; их оставляли стоять на своих местах, потому что они стояли там с незапамятных времен, и никто их не стеснялся. Любовь к этим предметам была свойственна только семье кастеляна, в которой связанные с ними традиции передавались из поколения в поколение. Однако наш гид весьма неохотно делилась своими знаниями об истории графского дома. Любую информацию приходилось из нее выжимать. Говорили, что она забыла, как разговаривать, находясь между своим покойным мужем, который был изрядным болтуном, и своей немой дочерью. Обычно она отвечала на мои вопросы лишь кивком, а на вопросы Анки – «да» или «нет». При этом её высокая, похожая на тень фигура почтительно и торжественно склонялась, бледные губы слегка дрожали, и она, казалось, умирала в смирении перед своей молодой госпожой, прародительницей стольких поколений, чьим мёртвым сокровищам она посвятила часть своей жизни. В этих почестях было что-то сверхъестественное, как и в женщине, которая их воздавала, и в обстановке, в которой мы оказались. Я всегда радовалась, когда Анка наконец уставала и оглядывалась, и мы возвращались в нашу, хоть и совсем не жизнерадостную комнату. Но мне бы очень хотелось снова вдохнуть свежий лесной воздух, и я чувствовала это как дар небес, когда однажды утром мы проснулись от яркого солнца. Это был как раз день, назначенный для отъезда гостей из замка. У молодых господ, как я слышала от Анки, уже земля под ногами горела от нетерпения. Вы знаете, в какое время мы тогда жили. Позже его назвали Коалиционной войной; почему, не знаю, ведь нам приходилось сражаться в одиночку. По всей стране вспыхнул невиданный боевой энтузиазм; все провинции вооружались. Все, кто был молод или чувствовал себя молодым, богатые и бедные, простолюдины и знатные, бежали под знамена; самые младшие мальчики жаждали стать мужчинами, поднять оружие против угнетателя мира. Самую яростную ненависть в нашем доме питала к узурпатору легитимистски настроенная Франсин. Она также передала свои чувства маленькой Анке, которая теперь мечтала только об уничтожении выскочки, в чём её три молодых дяди сыграют главную роль. Братья покойной графини собирались отправиться в Вену на время кампании, и граф Стефан тоже отправился в свой полк.

Настал час отъезда, подали экипажи, и Анку вызвали в кабинет графа попрощаться с родными. Едва она вышла из нашей комнаты, как я услышал в передней голос графа Стефана. Он задал вопрос камеристке, поспешил вперёд, не дожидаясь ответа, и вдруг предстал передо мной. «Где Анка? Я хотел с ней попрощаться», – сказал он, и когда я ответила, что она у отца, он с трудом выпалил признание, что знал об этом и именно поэтому приехал. Он больше не хотел лгать, он покончил с ложью навсегда. Он знал, насколько низкое у меня о нём мнение, и был бы рад улучшить его – не словами, а своим поведением. Но это займёт время, а потому он всё равно хотел говорить сейчас. «Я не так развращен, как вы думаете. Вся моя вина заключалась в том, что у меня не хватило смелости положить конец – поверьте! – невинному юношескому увлечению, сказать: «Всё кончено!»…Я никогда не осквернял чужую честь… Возможно, я скоро предстану перед Богом – поверьте мне также, что я чувствовал отвращение к своим поступкам с той минуты, как встретил Вас. Прощайте, Элен. Когда я вернусь, я стану лучше. Позвольте мне обратиться к Вам с почтением. Если я не вернусь, когда вы услышите о моей смерти, помолитесь за меня – прочтите «Отче наш». Он замолчал и протянул мне руку. Я невольно отдернула свою… Я видела, как он побледнел, и прежде чем я успела опомниться, прежде чем я успела произнести прощальное слово, он вышел из комнаты».

«Вы, должно быть, сожалели об этом, – перебила я надворную советницу, – ведь он, бедный молодой человек, как видите, остался где-то недалеко от Экмюля или Регенсбуга».

«Сожалела?» – повторила надворная советница, продолжая усердно вязать. «Признаюсь вам искренне – нет. Сначала я не чувствовала ничего, кроме облегчения от того, что освободилась от человека, чьё присутствие меня пугало. Нет ничего более жестокосердного, чем молодая девушка по отношению к человеку, которого она осудила; а я его осудила. Что я знала тогда о предательстве, которое либо затрагивает честь ближнего, либо нет? Это было предательство, и я страдала за того, против кого оно было совершено, за того, сердце жены которого было украдено. Как бы мало я ни понимала эту женщину, как бы непростительно ни было её преступление в моих глазах, я всё же жалела её. Она, конечно, много страдала и за несколько дней до смерти ей пришлось познать унизительную ревность подчинённого ей существа, возможно, даже подозревая, что Стефан просто играл с ней. Это вряд ли могло пробудить во мне жалость к уходящему, и после его ухода я была в дурном расположении духа. Тем не менее, меня огорчило, когда вскоре вбежала Анка и, с восторженным весельем, спела слова собственного сочинения на мотив «Pulverstofferl»: «Они уходят, они уходят, они идут на войну».

«Что же ее так насмешило?» – вставила я.

«Полагаю, дело было лишь в серьёзности, которую она видела на лицах всех. Да, она была замечательным ребёнком, но выросла такой ничем не примечательной женщиной… Я же говорила, что ответ, который она однажды дала мне о своей кукле, был пророческим. Ведь даже позже моя Анка никого не любила, кроме отца и пугала. Второй, конечно же, был живым, он был её мужем; он был выбран ею из множества женихов, которых было предостаточно в очереди за наследством. Её отец был против её союза с красивым, но совершенно пустым, холодным мужчиной. Анка настояла на своём, и этого было достаточно. Стала ли она несчастной, я не знаю, но в том, что она делала несчастными других, я имела возможность убедиться сама. Её смерть стала освобождением для её детей и была воспринята ими именно так, хотя эти дети – добрые и сердечные люди. Да, сердечные! Дети Анки и её «принца Чловека Второго». Учёные объясняют нам, почему в определённых случаях свет, соединяясь со светом, создаёт тьму; возможно, они также могут пролить свет на то, почему сочетание холода и холода может дать тепло. «А теперь давайте выпьем кофе», – сказала надворная советница, дёргая за шнурок звонка: «Продолжение следует».

6

Это произошло позже, чем мы ожидали, и надворной советнице пришлось отложить исполнение обещания до следующего свободного вечера. К моей радости, он вскоре появился.

«После отъезда молодых господ, – продолжила она свой рассказ, – граф пришёл к нам в комнату и сообщил мне о своём намерении провести всю зиму в N (Я не буду называть это место). Доктор был против, находя пребывание слишком одиноким, а расстояние до ближайшего города слишком большим, но граф всё же хотел остаться, при условии, что это не будет слишком тягостно для окружающих, особенно для меня. Конечно, я ответила, что моё мнение здесь не имеет значения, но поскольку он хотел его услышать, я могла лишь сказать, что рада быть везде, куда меня ведёт мой долг. Да, моя дорогая, нас тогда воспитывали совсем иначе, чем дам, которые воспитывают детей сегодня. Как бы мне ни хотелось покинуть старое Совиное Гнездо и вернуться к нашему прежнему приятному жилищу, когда мой господин и повелитель был так милостив, что принял во внимание мои пожелания, у меня их больше не было. Он поблагодарил меня несколькими добрыми словами, наклонился к Анке, обнял её, нежно поцеловал и сказал: «Мы останемся здесь с бедной мамой, будем навещать её, почаще приходить к ней на могилу и приносить ей цветы». И когда он это говорил, на его мужественном лице отражалась такая глубокая щемящая и в то же время такая сильная и достойно переносимая им боль, что мне пришлось отвернуться, потому что на глаза наворачивались слезы.