Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 26)

«Ее Светлости танцы были запрещены еще два года назад, и с тех пор еще чаще и настойчивее об этом было сказано еще сегодня утром», – сухо ответил доктор, и граф промолчал. Он знал, как долго и упорно предостережения старика игнорировались и высмеивались, как излишняя предосторожность.

Как только граф нас покинул, Анка потребовала, чтобы её отпустили. Она крепко держала меня за руку, пока мы шли обратно в наши комнаты по ярко освещённым коридорам. «Оставайтесь здесь, оставайтесь рядом со мной», – без умолку повторяла она, уже лёжа в постели. «Вы должны просидеть рядом со мной всю ночь». Она дрожала, зубы стучали, лоб и губы горели. Казалось, её внезапно охватил приступ лихорадки. Я испугалась, и хотела послать за врачом, но никто не пришёл. Никого из многочисленных слуг не было. Одни были заняты своими служебными делами, другие – с любопытством и интересом к зрелищам ждали пира.

Тебе что-то нехорошо, тебе больно, Анка?» – спросила я. Нет, с ней всё было в порядке, и её ничто не беспокоило, кроме звуков скрипок и музыки. Но теперь вокруг нас воцарилась глубокая тишина; из дальней части замка, где шли танцы, не доносилось ни звука. Я сказала девочке, чтоб она засыпала. Тогда она начала жаловаться и хныкать, говоря, что ей не спится и, что она не хочет спать, что лучше бы никогда больше не спать. На каждое моё возражение у неё был десяток ответов. Наконец, она успокоилась и даже закрыла глаза. Но при малейшем моём движении она вскакивала и кричала: «Останьтесь со мной!» Полночь давно миновала, когда наши женщины разом вошли в соседнюю комнату. Шёпот их голосов доносился из-за слегка приоткрытой двери – резкий, сбивчивый гул, из которого нельзя было разобрать ни слова. Анка приложила палец к губам и слушала с напряжённым вниманием; Но, когда в дверях показалась голова Франсин, тут же притворилась спящей, добившись своей цели. Несмотря на мои предупреждающие жесты, которые она посчитала лишь излишними опасениями, что Анка может проснуться, бонна прошептала мне: «Бал окончен. Графиня умирает!» Анка издала ужасный крик и бросилась мне на шею. Её маленькое тело дёргалось и корчилось в порыве безумного страха. «Она уже была мертва, была мертва весь вечер, и всё ещё танцевала, и вот-вот вернётся танцевать!» – кричала она, прижимаясь ко мне, дрожа и трясясь от страха и горя.

Нелепые попытки Франсин успокоить её, лишь сильнее разволновали её. «Ты лжёшь!» – закричала она, ударив её кулаком по лицу, когда бонна вдруг начала утверждать, что у мамы был всего лишь лёгкий обморок, незначительный лёгкий обморок, и к завтрашнему дню она поправится. Мы не спали всю ночь. Вокруг нас царил настоящий переполох. Под нашими окнами стоял шум отъезжающих экипажей; на лестницах и в коридорах раздавался громкий топот торопливых ног; во дворе ржали лошади курьеров, направлявшихся в следующий город, а оттуда – на почтовых дальше, чтобы привезти врачей из резиденции.

Утром доктор принёс известие о графине. Она внезапно упала в обморок на балу и долго не могла прийти в себя. Подозревали воспаление лёгких. Анка слушала его, наполовину недоверчиво, наполовину удовлетворенно, и несколько раз тихо повторила, словно пытаясь утешить себя: «Моя мама просто больна, просто больна…» Затем она уснула и проспала до вечера. С наступлением темноты все её страхи и тревоги вернулись; они не давали ей спать, как и прошлой ночью, а днём она снова спала. Так продолжалось неделю; утром восьмого дня графиня скончалась. Граф не отходил от неё во время болезни. «Она цепляется за него, как раскаяние за милосердие», – сказала Франсин, которая, с только ей доступной ловкостью, пробралась в комнату больной. Графиня лишь однажды попросила о встрече с Анкой, и когда ей сказали, что она спит, она успокоилась и больше не спрашивала о ней. Граф Стефан бродил по замку, словно отчаявшийся. Он не знал, куда бежать. Если он и совершил тяжкий грех, то щедро искупил его в те дни. По требованию графа ему было велено писать все отчёты о состоянии больной родственникам, особенно матери графини. В растерянности он пришёл ко мне за помощью. «Держать перо» не было его коньком, и он признался в этом без стыда. Само собой разумеется, я предложила ему руку помощи, и он был так измучен, так раскаивался и так благодарен, что мне почти стало его жаль. И тут он столкнулся с тем, с чем, вероятно, никогда раньше не сталкивался: он забыл о себе и о том впечатлении, которое производил; он так и не понял, что он был побеждённым человеком. Жизнь, которую он бездумно и легкомысленно воспринимал как погоню за удовольствиями, вдруг заговорила с ним безмолвно и красноречиво и пробудила его совесть. Он выглядел на десять лет старше, когда в день смерти графини позвал Анку, чтобы отвезти её к отцу. Она сопротивлялась; чтобы увести её, пришлось заверить, что она ни за что не приблизится к покойнице. Вернувшись через полчаса, она ни слова не сказала об отце; тут же начала играть с куклами, разыгрывая целую комедию, и вдруг прервала себя, сказав: «Я слышала, что ребёнок грустит, когда умирает его мать. Почему мне не грустно?» Да, она была удивительная девочка, эта малышка! Я чувствовала себя довольно жалкой, когда она мне задавала вопросы, на которые я часто не знала ответа.

Я снова увидела графа только на третий день после смерти графини, на похоронах. Он выглядел внушающим благоговение в своём великом, гордо несомом горе. Я едва осмеливалась взглянуть на него, а когда он подошёл ко мне и сказал: «Я вручаю Вам Анку», мне хотелось поцеловать ему руку.

После отпевания, состоявшегося хмурым утром, тело графини должно было быть доставлено в семейный склеп в родовое поместье для погребения. Несколько часов спустя мы отправились туда. Графа сопровождали граф Стефан и два брата графини, приехавшие, чтобы отдать последний долг сестре. Мы с Анкой последовали за ними. Часть прислуги была отправлена вперёд, чтобы подготовиться к встрече усопшей госпожи и её сопровождения. Это было совсем не похоже на первое путешествие! Наше путешествие пролегало через суровый, негостеприимный край, на север страны. Медленно, несмотря на частую смену лошадей, мы продвигались по узким лесным и горным тропам в хмурый осенний день, сопровождая покойницу.

5

Полночь миновала, когда мы приблизились к цели нашего похода. Анка давно спала, положив голову мне на колени. Наконец, мы ещё час ехали круто вверх по лесу, в сопровождении эскорта группы людей, посланных встречать нас с фонарями. Наконец мы достигли вершины усеченного горного конуса и быстрой рысью покатили к тёмной массе, чьи очертания размывались в клубящемся тумане. Лишь стройная башня резко и отчётливо выделялась на фоне горизонта, освещённая бледным мерцанием затуманенной луны. Внезапно туман прорезала трещина, во мраке перед нами вспыхнуло пламя, и окна часовни, где служили последнее бдение над гробом графини, засверкали, словно гигантские красные языки пламени.

Вот наши экипажи прогрохотали по деревянному мосту и по подъездной дорожке, достойной замка самого отважного разбойника: высокий, мрачный и совершенно средневековый, освещённый факелами, воткнутыми в железные кольца на чёрных стенах. Слуги-мужчины проводили господ наверх, а женщины приняли меня и Анку. Франсин помогла мне отнести ребёнка, которого никак не могли разбудить, в приготовленные для нас комнаты. Они располагались наверху, и мы добирались до них, блуждая по коридорам, которые казались мне бесконечными. Петерль встретил нас на пороге, пошатываясь, потирая сонные глаза, и невнятно пробормотал, что ужин подан. Мы вошли. Для нас приготовили не просто несколько комнат, а целый ряд – все просторные, неровно расположенные, насколько можно было судить по слабому мерцанию восковых свечей, мерцающих в нишах, обставленные с большой, хотя и давно устаревшей, роскошью. В воздухе витал тот странный запах, свойственный ухоженным, но необитаемым покоям старинных замков, – смесь камфары, мускуса и запаха пыли – благоухающая затхлость, пожалуй, самое подходящее описание. Анку уложили спать, Франсин и горничные ушли, а я, смиренная, стояла перед отведённой ей кроватью, созерцая её с трепетным благоговением. Долго я не могла заставить себя подняться по ступеням, покрытым выцветшим красным бархатом, ведущим в торжественную спальню. С ее богатой, частично позолоченной резьбой, тяжёлыми колоннами и дамасским балдахином, возвышающимся над всем этим великолепием, она была столь же великолепна, сколь и зловеща. Если бы прародительница дома поднялась с горы подушек и уставилась на меня ошеломлённым взглядом, я бы испугалась, но не удивилась. Не раз я возвращалась к Анке, ища ободрения в её мирном сне, пока наконец не решилась сама уснуть. Я не смогла это сделать; я не осмеливалась даже выключать свет, ожидая, что вот-вот девочка проснётся и позовёт меня. Только когда в окно пробились первые лучи восходящего солнца, усталость одолела меня, и я крепко уснула. Анка разбудила меня с обычной для неё бодростью всего через пару часов. Она хотела, чтобы ею восхищались в её чёрном наряде, и хотела сказать, что чувствует нарастающую печаль с тех пор, как носит траур.

Похороны графини состоялись днём. Приезда её матери ждали напрасно; она так и не появилась, и не прислала никаких вестей. Только на следующее утро гонец, задержавшийся в пути, доставил известие о том, что она не сможет присутствовать на похоронах по причине плохого самочувствия, которое не позволит перенести двухдневную поездку. До самого последнего мгновения она отказывалась верить в серьёзность болезни дочери. Известие о её смерти поразило её, словно молния, и она упрекнула Франсин за то, что та прокомментировала это. Бонна несколько лет исполняла – на мой взгляд, не слишком обременительную – роль чтицы графини и утверждала, что знает её как никто другой. Благодаря знакомству с образом жизни ныне усопшей госпожи, Франсин поручили наблюдать за подготовкой к приёму старой леди. Но она стояла рядом, скрестив руки, и без конца повторяла: «О, госпожа Дуэрьер, не приходите туда, где плачут».