Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 25)

Слезай!» – сказала я. «Слезай, а то позову…» Ей пришлось повиноваться, она сошла с табурета, отодвинула его и проворчала: «Всё равно я больше ничего не слышу. Они ушли во вторую комнату; ему из-за тебя досталось!»

«Кому?» – спросила я встревоженно.

«Ну… кому?… Любовнику!» – прошипела она, а в следующее мгновение: «Тихо, он идёт!» – и потащила меня к стене.

Дверь, перед которой мы только что стояли, открылась, мужчина быстрыми шагами прошёл через комнату, балконная дверь осторожно открылась и снова закрылась… Через несколько секунд энергичная француженка вывела меня на середину комнаты и, пока только что вошедшие слуги суетливо зажигали свечи в люстрах и гирляндах, сделала вид, будто продолжает со мной горячую беседу об Анке. Затем она продолжила свой путь с самым невинным и весёлым выражением лица. Я могла лишь смотреть на неё и молчать. Что означало это таинственное происшествие? Кто только что, словно вор, прокрался из комнаты графини, а теперь стоит на балконе, словно изгой?.. Он не мог вернуться в зал; слуги уже заперли вход и всё ещё возились с занавесками, когда вошёл граф. Он вёл Анку за руку и умолял меня немедленно уложить ее спать, так как ей, кажется, нездоровилось. А между тем она просто была расстроена. Папа, сам того не зная, – к сожалению, он никогда не делал этого намеренно – испортил ей настроение, и теперь она обиделась на него. В такие моменты она выглядела неприятно. Вся ребячливость исчезала с её лица; она была бледна; можно было подумать, что она действительно страдает. Это состояние как по волшебству изменялось, как только она скрывалась с глаз отца. Вот и тут, когда мы вошли в наши покои, она начала резвиться, как сумасшедшая. Она все еще хотела играть, хотела танцевать, отказывалась раздеваться и визжала, убегая от горничной, которая бежала за ней, которую подбадривала в этой суете Франсин, стоявшая в дверях с ночником в руке, согнувшись пополам от смеха.

В конце концов, я положила конец этой комедии, поймав свою уставшую пчелку, и самостоятельно приготовила ее ко сну. Бонна усложнила мне задачу и принялась снова и снова шутить с Анкой. В конце концов, мне удалось успокоить девочку, и к тому времени, как её голова легла на подушку, она уже спала. Было бы разумнее не разговаривать с бонной, которая всё ещё была рядом и, казалось, наблюдала за мной и чего-то ждала, но терзавший меня страх был слишком невыносим, чтобы указывать француженке на ее манеры. Полная негодования, я сказала, что её весёлость меня поражает. «Ну, – ответила она, – мне не на что обижаться». Её невыразительное лицо, которое, возможно, было глупым, и чёрные глазки выражали чистую злобу; она позволяла себе намёки и недомолвки, которые я не понимала. Внезапно ее лицо приняло странное, ироническое выражение, и она прошептала мне: «Успокойся. У твоей птицы может и нет крыльев, но она все равно может летать».

Кто такая «моя птица?» – спросила я. Но она не стала меня слушать, разразилась своим отвратительным хихиканьем и убежала. В ту ночь я спала мало, видит Бог! С неё, с той ночи, начался цикл «белых ночей», как говорят французы, который ждал меня в ближайшем будущем. На следующее утро, проходя с Анкой мимо балкона по пути в скит, я внимательно посмотрела на него и заметила, что он окружен довольно широким каменным выступом, по которому можно было в лучшем случае прошагать. Но куда дальше? Упасть в цветы, посаженные в мягкую почву у самого дома, означало бы ужасные разрушения. Спрыгнуть на твёрдую гравийную дорожку с высоты второго этажа, не сломав ногу, было бы вряд ли возможно; а пересечь дорожку и одним прыжком добраться до лужайки – это казалось невозможным. Так я подумала, и в тот же миг обнаружила, что стою перед двумя следами, видневшимися у самой кромки травы, словно по ним ударили тростью. Зловещее зрелище, ведь ночью прошёл дождь, и две впадины образовали два небольших водоёма. Я поспешила уничтожить эти красноречивые знаки с помощью своего зонтика от солнца. Лишь полностью преуспев в этом, я последовала за Анкой, которая убежала вперёд и кричала мне, чтобы я её догоняла.

В следующий раз, когда мы увидели графа Стефана, приближающегося к нам издалека во время прогулки, я вздрогнула, словно увидела ядовитого червя, и сказала Анке, что мы постараемся избегать встреч с дядей; он не должен нас обнаружить. Вот это было, как раз то, что надо для малышки! Её глаза сияли от восторга, и в тот день, и на следующий, она проявила хитрость и проницательность индейца. Мы видели, как граф Стефан, стоя на холме на поляне, останавливал каждого встречного охранника заповедника или охотника, очевидно, чтобы спросить о нас. Мы смотрели, как он в недоумении пробегал мимо нашего укрытия за камнем или кустом, слышали его ругань, и не двигались с места. Когда он углубился в лес, мы направились к дому. Эта игра не могла продолжаться долго. Она была слишком щедрым источником злобного удовольствия для Анки. Я уже подумывала положить ей конец, отказавшись от прогулок, как вдруг произошло то самое событие, к которому я только что подвела свой рассказ.

Однажды утром. Мы закончили уроки, Анка возилась в кукольном садике, который мы устроили под группой вязов возле скита; я была занята порядком преподавания предметов – как вдруг передо мной предстал граф Стефан.

«Жестокая!» – тихо произнес он самым нежным голосом, глядя на меня самым печальным из всех взглядов. Он никогда раньше не посещал нас в это время и в этом месте. Мой ужас от его неожиданного появления поначалу был немалым, но вскоре он был побеждён негодованием, поднявшимся во мне, когда молодой господин начал сокрушаться, что у него отняли величайшее счастье, что он чувствует себя несчастным, потому что ему больше не дозволено видеть меня, слышать мой голос, и так далее! Вместо ответа я обернулась и позвала Анку. Тогда граф громко закричал, что я плохо с ним обращаюсь, что он не заслуживает таких мучений. В тот момент, когда он начал повышать голос, я услышала звон колокольчика в скиту и подумала, что Анка вошла, чтобы подняться на башню, как она обычно делала, и, нетерпеливо ждала обеда, чтобы встретить своего друга Петерля. Я звала снова и снова – но она… наверняка, видела меня, видела моё нетерпение, получая от этого удовольствие и не откликалась ни за какие деньги. Я чувствовала себя ужасно от злости на этого чертенка, и от страха, постепенно охватившего меня перед молодым господином, который всё больше терял голову и, казалось, вот-вот превратится из воркующего голубя в очень смелого рыцаря. Однако я была слишком самонадеянна, чтобы выдать свою тревогу, и очень медленно пошла к двери, которая находилась с другой стороны дома. Граф Стефан следовал за мной шаг в шаг. Он говорил только о любви и блаженстве или об отчаянии и смерти.

Наконец мы свернули за угол, и открытая дверь скита, где, как я подозревала, находилась Анка, наполнила меня той смелостью, которой я прежде не обладала. Мой преследователь тщетно умолял меня сказать хоть слово, одно-единственное; теперь я произнесла несколько, и, полагаю, моё прежнее молчание было предпочтительнее. По крайней мере, поток его красноречия внезапно оборвался, и, когда я осмелилась взглянуть ему в лицо, я увидела на нём выражение мучительного удивления и стыда. Я поспешила вперёд; я достигла своей цели, ступила на порог и отшатнулась в ужасе… Мне навстречу шагнула графиня… Милая подруга, мне тогда было девятнадцать лет, а сегодня семьдесят, но стоит только пожелать… – Надворная советница протянула руку и посмотрела перед собой широко открытыми глазами, – вот она стоит, ясная, как в тот час. Вот она стоит, страшная и прекрасная в своём белом летнем платье и с греческой причёской, которая так подходит к её классическому профилю и так великолепно подчёркивает благородную форму её маленькой головы и изящной шеи. Да, прекрасная, но не как живая, а как мёртвая, которой забыли закрыть глаза. Так она смотрела неподвижным и тусклым взглядом на человека, который только что вскрикнул от полной потери самообладания при её неожиданном появлении, но теперь изо всех сил пытается скрыть свой ужас за вымученным смехом и жалким лепетом. Она не ответила ему; она продолжала смотреть на него этим ужасающим взглядом и пошла прочь прямо и гордо, прошествовав мимо меня из хижины. Стефан молитвенно протянул ко мне руки, и последовал с опущенной головой за графиней.

Едва они ушли, как в кустах за вязами раздался превосходно имитированный перепелиный крик, и прибежала Анка. Когда её дядя пришёл ко мне, она спряталась, была свидетельницей всего происходящего, должно быть, слышала, о чём говорили, и… не проронила ни слова. Неужели она совсем не думала об этом, или думала больше, чем хотела признаться? Я не знала, не узнала и потом. Для меня душа этого ребёнка была закрыта, и что происходило в ее головке, в сознании этого ребенка, было для меня недоступным. Между нами не было абсолютно никакого взаимопонимания, ни малейшего следа! А когда дело дошло до догадок, Анка угадала меня гораздо легче, чем я её. В тот вечер в замке был бал, и Анке разрешили посмотреть танцы. Нам дали места на галерее бального зала; доктор проводил нас наверх и составил нам компанию. Графиня и её кузен открыли праздник. Я заметила, как тревожный взгляд графа следил за женой. Она едва держалась на ногах, но танцевала страстно, с неистовством. Это было неописуемо мучительное зрелище, которое наполнило ужасом даже ребёнка. Она прижалась ко мне и прошептала: «Посмотрите на маму… Я уверена, она мне приснится!» Граф подошёл к нам под предлогом пожелать дочери спокойной ночи; но истинная причина его визита вскоре раскрылась в просьбе, c которой он обратился к доктору. «Дорогой доктор, моя жена, кажется, чувствует себя плохо; вам следует запретить ей танцевать сегодня».