Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 24)

Ответ, данный мне ребёнком, глубоко засел в моей памяти, потому что он был пророческим. Но оставим это в покое! Вернёмся к нашему путешествию с Анкой. Видите ли, я хотела любой ценой пробудить в ней однажды раскаяние. Я выразила это так ясно, чтобы она поняла, что я жаждала услышать. Она поняла меня с полуслова! Это было ясно по тому, как ловко она уклонилась от ответа. «Так чего же Вы хотите?» – воскликнула я. – «Скажите мне искренне, чего Вы хотите сейчас». «Я хочу», – ответила она, глядя на меня с торжествующим выражением лица, – «я хочу быть настолько сильной, чтобы каждая повозка, которая ко мне приблизится, перевернулась». Вот такого успеха наконец достигло моё красноречие. Очень часто в то время я думала: если этого ребёнка можно спасти, то только любовью. Я чувствовала себя такой подавленной, решая эту задачу, главным образом потому, что не могла избавиться от сомнения: ты можешь быть несправедлива, вина может быть больше на тебе, чем на ребёнке. Мои страдания в конце концов стали настолько невыносимыми, что я поведала о них своему покровителю, старому семейному врачу, которого постепенно приобрела. Он был единственным независимым и честным человеком во всём доме. Хотя он и был немногословен, я чувствовала, что могу ему доверять, я так и сделала, попросив его передать графу и графине – поскольку мне не хватало смелости сделать это самой – что я отказываюсь от своей должности, которой, как я чувствовала, не соответствовала.

Он не выказал никакого удивления по поводу моего решения, но попытался его изменить. «Нельзя этого делать!» – повторил он несколько раз. «Лучше Вас не будет… Вы должны быть внимательны к бедняжке Анке. Подумайте, что её ждёт… Умоляю Вас, сколько еще проживёт её мать, графиня?» Он сказал это с ужасной решимостью и… с полным равнодушием. Можете себе представить, какое впечатление произвели на меня эти слова. То, что они подтвердили мои собственные опасения, лишь усилило ужас, который я испытала. Я говорила с графиней несколько дней назад, как всегда, коротко и случайно, и была потрясена не только её болезненным видом, но ещё больше – застывшим, почти окаменевшим выражением её лица.

Но ради Бога, что делается для её спасения? Граф знает, как она себя чувствует? – спросила я и получила лишь мрачные ответы. Ни граф, ни графиня не считали тревогу доктора оправданной, а пациентка, в особенности, восстала против её последствий. Доктор сказал, что я пробыла там достаточно долго, чтобы знать, можно ли говорить с графиней о том, о чём она не хотела слышать. На это мне пришлось ответить: «Нет! Это невозможно». Только тот, кто жил в большом доме, знает, насколько глубока пропасть, разделяющая госпожу и её слуг. Они живут под одной крышей, ежедневно видятся, у них общие интересы, и всё же нет даже тени контакта. Самое главное – прислушаться к предостережению, которое было должным образом произнесено – один раз, несколько раз: его игнорируют, и на нём нельзя акцентировать внимание. Это кажется невероятным, но это правда, и то, что мешает самым верным, самым честным намерениям проявить себя, – это препятствия настолько прозрачные, тонкие и едва заметные, что издалека их не видно. Только при ближайшем рассмотрении понимаешь, что кажущееся незначительным, едва заслуживающим упоминания, беспредельно и непреодолимо. По тому, какое я испытывала отвращение, пытаясь пробиться сквозь ледяную стену, за которой окопалась графиня, я могла предположить, что доктор, возможно, испытывал в подобных случаях. Именно они объясняли его безразличие, с которым он теперь высказывался о состоянии пациентки, которое, несмотря на это объяснение, казалось мне жестоким, даже ужасающим. Он пожал плечами на моё замечание и снова обратился с просьбой остаться с Анкой. Если Вы её оставите, сказал он, это будет для неё большим несчастьем. Он отклонил возражение, что я не способна принести ребёнку никакой пользы, и заявил, что под моим руководством ребёнок уже изменился к лучшему. В конце концов, я согласилась продолжить свой кропотливый труд по её воспитанию. Заверения доктора в том, что я не совсем безуспешно пытаюсь, подняли мне настроение: я почувствовала себя увереннее, и, как никогда за долгое время, для меня начался день, в который меня ждало мучительное испытание. Неописуемо мучительное испытание, открывшее мне глаза на то, чего я никогда бы не хотела знать. Вы, вероятно, подозреваете, что в этом замешан несчастный граф Стефан… Но, – надворная советница прервала себя, в отчаянии уронив вязание на колени, – какая же я плохая рассказчица! Мне давно следовало рассказать об этом графе… Конечно, конечно, он уже тогда сыграл свою роль в моей истории… Извините, теперь мне ничего не остаётся, как наверстывать упущенное.

4

Граф Стефан носил ту же фамилию, что и моя графиня, был ее кузеном и младшим из восьми братьев, каждый из которых служил в императорской армии. Их отец был ещё жив; они получали от него скудное содержание и с раннего возраста были предназначены для военного ремесла. Они с честью относились к своей профессии, блестяще проявив себя в недавних кампаниях, благодаря своей храбрости и хладнокровию. Наш граф Стефан был не менее достоин своих братьев; такой же безрассудный, но менее удачливый, чем они, он был ранен в плечо в битве при Кальдиеро в девятнадцатилетнем возрасте. Некоторое время оставалось под вопросом, сможет ли он когда-либо вернуться к военной карьере. Однако всё сложилось лучше, чем кто-либо предполагал: теперь он выздоровел. Его ранение не оставило никаких серьёзных последствий, за исключением того, что у него осталось некоторое ограничение подвижности пальцев правой руки, которую, однако, он не смог бы вылечить ни за какие сокровища мира. Он выставлял их напоказ, никогда о них не забывал и обязательно напоминал об этом остальным. Он появился через несколько дней после нашего прибытия в замок, собирался пробыть там всего неделю, а затем вернуться в свой полк. Прошло уже два месяца, а молодой человек всё ещё не думал готовиться к отъезду. Анку это раздражало; она его недолюбливала, и когда я спросила её: «Почему?», она ответила: «Не знаю, просто так – он такой глупый». Но он был отнюдь не глуп; он был настолько любезным, красивым, обыкновенным человеком, настолько таким же морально слабым и робким, насколько физически сильным и смелым. Он проявлял к Анке терпение и снисходительность, которые казались мне несколько загадочными. Он позволял ей дразнить себя, плохо с ним обращаться и издеваться над собой; он приходил снова и снова; из всех знакомых её родителей он был единственным, кто заботился о ней. Мы встречали его на удивление часто во время наших прогулок в лесу, и он всегда присоединялся к нам, но он занимался только Анкой и, казалось, так хорошо с ней беседовал, что мне никогда не приходило в голову думать, что какой-либо другой интерес, кроме его маленькой племянницы, приводил молодого человека почти ежедневно к нам. Постепенно, однако, несмотря на всю его кажущуюся невинность, я поняла, что он кокетничал со мной, что его хорошее настроение, его детская натура, ловкость и смелость, с которыми он доставал цветок с крутой скалы, омелу с верхушки дерева или перепрыгивал через пенистый лесной ручей на радость маленькой девочке, – все это было предназначено для того, чтобы восхищалась я. Возможно, на мгновение – я говорю «возможно», потому что на самом деле не помню точно – это открытие польстило мне; неизгладимое впечатление, которое оно на меня произвело, однако, было отталкивающим. Наивное кокетство просто глупо; его можно простить, даже мужчине; но осознанное, оправданное кокетство всегда казалось мне поразительным, и я не чувствовала необходимость скрывать это от молодого графа. Вместо того чтобы рассердиться, он, принимался изображать обиженную сторону и пускался во все тяжкие, вздыхая и украдкой глядя на меня. Но он ни разу не сделал заявления, которое не сделал бы при сотне свидетелей или, которое помешало бы ему объявить меня сумасшедшей, если бы я заявила, что он ухаживает за мной. Осторожность была излишней. Я не угрожала его свободе, и позже он узнал, как мало я хотела его заковать в кандалы. Я говорила вам, что граф почти регулярно приглашал свою дочь по вечерам и, что потом мне было поручено сопровождать её ко сну. Я ждала её в большом зале, куда граф приводил её, чтобы лично поручить её моим заботам. Он всегда говорил мне несколько дружеских слов, пусть даже очень торопливо и кратко, поскольку гости обычно следовали за ним по пятам, когда компания собиралась в зале перед ужином.

Однажды вечером, моя чрезмерная пунктуальность привела меня в зал слишком рано. Он был ещё не освещён, и в комнате, украшенной гобеленами и тёмными панелями, сквозь которые даже дневной свет не мог полностью проникнуть, царила почти полная тьма, похожая на сумерки. Я ощупью добралась до своего места у двери, через которую обычно входил граф. Она вела из его комнаты в зал, а напротив неё находился вход в покои графини. Затем были ещё две двери, тоже друг напротив друга: одна с балкона, а другая, через которую можно было войти из зала, куда вела лестница. Что ж, я посижу немного тихо и подожду, подумала я. Вдруг мне послышался какой-то шум в другом конце зала, и я увидела, что там кто-то есть, в чём мои глаза, постепенно привыкшие к темноте, узнали фигуру, значительно превышающую человеческие размеры, но всё же остающуюся человеком. Я окликнула её и направилась прямо к ней. Она тревожно прошептала мне, умоляя замолчать. Я подошла вплотную к ней, схватила её за платье и вдруг убеждаюсь, что имею дело с моим врагом, бонной, которая взобралась на табуретку, чтобы приложить ухо к замочной скважине высоких двустворчатых дверей. Она подслушивала. Мерзкая женщина!