Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 19)
Однако в гостиной произошло неслыханное: Пфаннер простил сына. Мальчик был застенчив по натуре и слишком мягок для мальчика-подростка. Раз уж он вспылил, значит его, должно быть, здорово спровоцировали. Он был абсолютно честен, заверил его отец, зная, насколько он прав. «Вы можете сказать то же самое о своём Пепи?» – спросил Пфаннер, придавая своему лицу то самое военное выражение, которое он приобрёл, получив звание капрала всего через несколько месяцев службы.
Добродушный Обернбергер всё ещё находился под впечатлением страха смерти на лице Георга. Высокий, крепкий мужчина растаял в присутствии маленького, пылкого Пфаннера. Гигантский снеговик рядом с кучей тлеющих углей. У него не было оснований полагаться на правдивость своего Пепи, и, не желая в этом признаваться, он молчал.
«Спросите по совести своего Пеппи, действительно ли мой сын ударил его без причины», – сказал Пфаннер. «Лицом к лицу с мальчиком, в нашем присутствии, он должен повторить это. Если он это сделает, я приглашу Вас на казнь, подобной которой здесь ещё не было, хотя я и так не щажу своего мальчика».
На этом и порешили. Господин Обернбергер, пришедший в качестве судьи, покинул квартиру чиновника, чувствуя себя побеждённым. Он не обратил внимания на тех двоих, которые низко кланялись, когда он проходил через кухню. Георг побежал вперёд, открыл дверь со смиренным усердием и взмолился: «Простите меня, господин Обернбергер, простите меня!» – так тихо, голосом, настолько полным робости и слёз, что фабрикант, погружённый в неприятные мысли, ничего не расслышал.
Когда Агнес и Георг вернулись в комнату, перед Пфаннером лежал большой лист бумаги, исписанный цифрами, который он просматривал с предельным вниманием. Георг достал тетради и принялся за работу. Прошло полчаса, прежде чем отец заговорил с ним, и – о чудо! – даже почти дружелюбно. Он убедился, что Георг почти закончил домашнее задание.
«Тебя уже вызывали по истории?» – спросил он.
«Ещё нет».
«Странно. Так поздно?»
«Может быть, завтра. У нас завтра история».
«Ну, тогда у тебя это будет решающее занятие, правда?»
«Не знаю, может быть».
«Ты!» – крикнул ему отец. «Знаешь, что значит не попасть в приоритетный класс? Знаешь, во что тебе обходится проходной балл?»
«Знаю», – устало ответил Георг.
«Это стоит тебе отличника, лентяй!»
«Я не лентяй, отец».
Отец поднял голову в невыразимом изумлении. Его покорный сын сегодня был героем драки, а теперь у него хватило наглости перечить ему. Что случилось? Проснулся ли в мальчике мужчина? Станет ли он таким лихим, каким он всегда хотел его видеть? Фрау Агнес положила руку на руку сына, когда он возражал отцу: «Ради бога, Шорши!»
«Тише, – приказал ей Пфаннер, – дай ему выговориться. „Я не ленивый“, он утверждает. Так что говори, это разрешено, это приказано», – настаивал он.
«Я учусь весь день», – сказал Георг. «Я не могу учить больше, чем учу. Я не знаю, что сделать, чтобы ты был счастлив».
Безрассудство отчаяния охватило его, и он осмелился добавить: «Другие родители довольны, если их дети получают „удовлетворительно“, а мне положено получать только „отлично“ и „похвально“… И я должен усердно учиться… а я…»
Он больше не мог говорить, заламывая руки, он стукнулся лбом о стол и корчился от боли, которая напугала даже отца. Впервые в жизни он чувствовал себя беспомощным перед лицом своего ребёнка.
«Я уже получил «удовлетворительно» по греческому», – крикнул Георг свистящим, сдавленным голосом. «Если я получу ещё одно «удовлетворительно», я больше не буду отличником. А я обязательно получу ещё одно «удовлетворительно…»
Это было уже слишком. Эти слова положили конец терпению Пфаннера. Всё, что начало смягчаться в нём, снова обострилось: «Больше не отличник! Этот мальчишка, способный претендовать на место среди отличников, хочет проскочить школу вместе с армией троечников? Позор ему! «Оставайся отличником, или я отдам тебя в ученики к сапожнику».
«Сделай это, отец, сделай это! Но почему именно сапожник?» – возразил Георг вне себя. «Ты мог бы отправить меня к господину Обернбергеру, и я стану слесарем… Или заработаю на жизнь музыкой…»
«Георг, Георг, ради бога!» – повторяла мать. Она видела, как муж побледнел от ярости, как сжались его кулаки:
«Музыка? Хорошо! Хорошо! Я куплю тебе шарманку, и ты будешь играть на ней перед домами и ждать крейцеров, которые будут швырять тебе из окон».
Георг уткнулся подбородком в грудь и уставился в пол. Пфаннер вскочил и сильно ударил ребёнка по спине:
«Ни слова больше! И запомни, больше не приходи домой с плохой оценкой. Не смей!»
«Нет, нет», – ответил Георг. С этого момента ему уже было совершенно не страшно. Тем лучше, что ему не нужно возвращаться домой. Отец больше не будет на него сердиться и не будет мучить мать из-за него. Если бы он вовсе не родился… или если бы он уже исчез – если бы умер!
На следующее утро отец хранил зловещее молчание. Тёмные круги под покрасневшими глазами – верный признак бессонной ночи – придавали ему болезненный вид. Он торопливо позавтракал, взял бумаги под мышку, надел шляпу и вышел из комнаты, не ответив на приветствия жены и сына. Было слышно, как он хлопнул кухонной дверью. Георг сложил тетради и книги в портфель, вынул их одну за другой и снова разложил одну за другой, медленно и размеренно. Мать торопила его. Он вдруг всё оставил и бросился в ее объятия, а она прижала его к сердцу. Они молчали, ни одно слово не слетело с их уст, но оно яростно жгло их сердца. Как счастливы они могли бы быть вдвоем, как блаженны, если бы не амбиции отца, слепого, глупого, который требовал от яблони, посаженной Богом в его саду, силы дуба. Георг уже трижды прощался, но всё ещё не уходил.
«Ты опоздаешь, Шорши», – сказала фрау Агнес. «Беги же, беги! И не грусти так», – добавила она, гладя его лицо.
«Ты и сама печальна», – ответил он.
«Ах, это пройдёт, пройдёт за работой».
«Тогда до свидания», – сказал он и решительно направился к двери и дальше вниз по лестнице на второй этаж. Там он остановился, опомнился, внезапно обернулся и быстрым шагом помчался обратно. Поднявшись наверх, он увидел мать, стоящую перед дверью квартиры, на том же месте, откуда она его провожала.
«Что случилось?» – спросила она, словно очнувшись от сна, запрокинув голову и пытаясь принять суровое выражение лица. «Ты что-то забыл?»
«Я не попрощался как следует», – и он обнял её за шею и с какой-то безудержной нежностью расцеловал ее.
Он опоздал в школу. Первое занятие началась уже четверть часа назад, когда он пришёл и сел.
«Где ты был?» – прошептал ему сосед. «Тебя вызывали, а тебя не было».
«К сожалению, к сожалению», – пробормотал Георг, изо всех сил стараясь слушать. В голове у него творилось что-то странное. Она гудела и стучала, заглушая голос, звучавший с кафедры. Слова, которые он произносил, были непонятны, перетекая друг в друга, словно волны… Что-то ещё странное! Широкий зал, казалось, невероятно растянулся. Это был уже не зал; это был длинный коридор, залитый странным холодным белым светом, и далеко в конце его на постаменте стояла чёрная линия. Георгу пришлось сконцентрироваться, чтобы понять: это профессор читает лекцию. Он закрыл глаза и откинулся назад. «Сегодня я не смогу учиться», – подумал он. Однако через некоторое время всё стало приходить в норму; ему удалось вырваться из жуткого, словно сонного, состояния, в которое он впал. Началось второе занятие. Его читал всеми любимый, уважаемый всей школой преподаватель истории. Он вызвал одного весьма посредственного ученика, и тот отлично ответил. Георг был следующим. Эх! Если бы ему повезло так же, как его предшественнику. Казалось, что так должно было случиться. Профессор проверил то, что повторил Георг, и сказал:
«Хорошо, за исключением двух дат. Вы получаете „Похвально“. Но я хотел бы поставить вам „Отлично“, поэтому задал бы ещё несколько вопросов. Назовите всех германских императоров до Рудольфа Первого».
Это был не очень сложный вопрос. Уверенным голосом он начал отвечать на него и с блеском дошёл до Оттона III. Но тут память подвела его – он позволил учёному и благочестивому императору дожить до глубокой старости, а Генриху II стать первым салийцем. Профессор с сожалением пожал плечами и перебил его: «Так не пойдет. – Давайте что-нибудь еще! Расскажите мне историю Конрадина».
О, он знал это! Он рассказал об этом матери; так трогательно, что она расплакалась. Конрадин был… ну… был королём Энцио… Или нет, всё верно – Энцио был Конрадином… Раздался едва сдерживаемый, живой смешок; это Пепи рассмеялся. Взгляд профессора был устремлён на него. Он понял, что эти добрые, благожелательные глаза с тревогой спрашивают: «Ты что, с ума сошёл?»
Ему хотелось крикнуть: «Нет! Я совершенно растерян и сбит с толку!»
«Мне жаль тебя – сказал профессор, – но – скажи мне сам – какую оценку ты заслужил?»
Георг прошептал что-то совершенно невнятное. Учитель принял это за благодарность. Мальчик сегодня ничего не знал, но о многом догадывался, догадывался о той искренней жалости, которую он вызывал в своём учителе. Перед началом третьего занятия он вышел из школы и медленно пошёл по улице. Стоял весенний день, но солнце сияло по-летнему, небо было безоблачным, воздух ещё не застилала пыль и дымка. Георг шёл с широко открытыми, остекленевшими глазами в потоке людей, толпившихся на главной улице пригорода. Кое-кто обратил внимание на то, каким странно «потерянным» выглядел мальчик. Но ни у кого не было ни желания, ни времени спросить его, что случилось. Только ученик плотника, тащивший ручную тележку, в которого он врезался, окликнул его: «Эй! Где твоя голова? Ты в порядке?»