Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 21)

Она была худощава и чуть выше среднего роста. Всякий раз, встречая на улице свою старую подругу, я восхищалась лёгкостью её походки, прямой осанкой, особой посадкой головы – такой высокой и свободной, не склонившейся перед жизненными трудностями. Я люблю её, то есть мы любим друг друга, потому что она снисходительна, я ей за это благодарна. Она критикует мою склонность к одиночеству— или, в крайнем случае, к отшельничеству, – но прощает мне это, более того, даже поддерживает меня в этом. «Я дам Вам знать снова, когда я буду дома одна», – постоянно успокаивала она меня, когда я сожалела о слишком быстро пролетевшем вечере, проведённом с ней.

К сожалению, она, как правило, проводила время дома, в окружении большого круга знакомых, которые собирались у гостеприимной старой дамы в двух красных залах, обставленных блестящей атласной мебелью и освещенных люстрами в сорок восемь свечей каждая. Эти две комнаты были и прекрасными, и жуткими одновременно, на мой взгляд! Говорили, что в них приятно проводить время, что там бывают знаменитости, пьют чай и ведут себя так непринужденно, что их трудно отличить от простых смертных. Тем не менее, я не испытывала ни малейшего желания их видеть. Благородная старая «птица», конечно, привечала всех, кто ещё мог летать, и искренне благословляла их; но, если она прятала голову под больное крыло, никто не должен был её за это укорять.

Что касается меня, то я благодарна за красные залы и довольна, что меня принимали в серой спальне моей надворной советницы. Прекрасная комната! Просторная, простая и приятная. Вдоль четырёх стен, друг напротив друга, стояли сундук-колонна и прочая мебель: узкая кровать и широкий шкаф. В сундуке-колонне, безусловно, хранились шляпы и чепчики, а массивный шкаф, несмотря на инкрустированные двустворчатые дверцы и витые колонны, подозреваю, служил всего лишь хранилищем для одежды и белья. В комнате стоял диван, стол, два кресла и четыре стула – все на тонких ножках. Сиденья были обиты шерстяной тканью с рисунком, на котором были вытканы индийские лучники незапамятных времен, которые направляли свои стрелы в фантастических птиц, сидящих среди изящных арабесок, и обреченно ожидавших рокового выстрела. Кровать была покрыта гладкой зеленой тканью, натянутой на раму, а над кроватью висел портрет покойного надворного советника: добродушного пожилого господина в черном фраке, с белым галстуком на шее, с командорским крестом ордена Леопольда на красной ленте. Глаза маленькие, нос большой, крючковатый, тонкий, как тупая сторона ножа, губы сжаты, подбородок острый, и невозможно не удивиться, как столь резкие черты лица могут выражать столько кротости. Поневоле вспоминаешь, что этот человек в силу своих возможностей делал жизнь окружающих легче! И высказать эту мысль вслух – значило порадовать надворную советницу. У неё был очень счастливый брак с мужем, хотя она и заставила его долго помучиться прежде, чем стала его женой.

Он познакомился с ней в Париже, где она провела свою юность, будучи гувернанткой единственной дочери герцогини П., а он служил чиновником при австрийском посольстве. Любовь поразила его сердце, как молния. Преисполненный божественной уверенности в том, что чувство его взаимно, он попросил руки фройляйн Элен, но в ответ получил в подарок прекрасную плетёную корзину. Она так выразила благодарность за это благородное предложение, но заявила о своём решении не покидать свою дорогую ученицу, пока та не завершит своё образование.

В отчаянии и от разочарования отвергнутый жених бросился в объятия хорошенькой француженки, чьи чувства он прежде отвергал. Несколько лет избалованное и болезненное создание мучило его ревностью и прочими капризами, а затем она умерла, оставив после себя маленькую дочь, которой было всего несколько месяцев от роду. Вскоре после смерти жены чиновник получил повышение и был отозван на родину. Там он продолжил свою карьеру, но неизменно каждый год писал фройляйн Элен почтительное, несколько чопорное письмо, в котором справлялся о её благополучии и кратко рассказывал о своей маленькой Доре. Он регулярно получал дружеские ответы.

Так продолжалось до тех пор, пока он не получил известие о скором замужестве дочери герцогини. Тогда он поспешил возобновить предложение, которое сделал её гувернантке много лет назад. Он сделал это в тёплых словах, заботясь не только о своём благополучии, но и о благополучии дочери. А та в знак одобрения написала своё имя рядом с его именем на длинном послании. Буквы были размером с напёрсток и роковым образом напоминали руны. Они свидетельствовали о низком уровне образования восьмилетнего ребёнка. Возможно, именно это обстоятельство способствовало согласию, которым гувернантка осчастливила своего верного поклонника. Вскоре после этого она покинула дом, ставший ей за границей родным, и переехала в чужой дом на родине. Старая герцогиня сокрушалась, что теряет сразу двух дочерей; они строили всевозможные планы воссоединения в будущем, но этим планам так и не суждено было сбыться. Больше они никогда не виделись, но поддерживали переписку всю оставшуюся жизнь. Новости, которые Элен вынуждена была сообщать о себе, муже и детях, были неизменно хорошими. Позже к её падчерице присоединились и их собственные дети, которых она очень любила и воспитывала, но не больше и не лучше Доры, к которой Элен питала и сохраняла истинно материнские чувства. Маленькая семья постепенно разрослась в большую, и, когда смерть надворного советника оставила болезненную пустоту в их сердцах, его вдова оставалась центром любви и обожания своих детей и многочисленных внуков, многие из которых уже выросли. Но в сердце этой женщины забота о родных никогда не заглушала её заботы о благополучии и нуждах ближних. Она вполне могла бы спросить: «Кто твоя мать? Кто твои братья?» Но она воплощала в жизнь слова: «Придите ко мне, все нуждающиеся и обременённые», и каждый, кто хотел снискать её расположение, находил самый верный способ сделать это, давая ей возможность помогать себе. Поэтому я тоже делаю всё, что в моих силах, и щедро вознаграждена за похвальное усердие, которое проявляю. Совсем недавно представился случай заслужить особую благодарность моей покровительницы. Она поручила всем своим знакомым найти место гувернантки в приличном доме для молодой девушки, которую ей рекомендовали. И вот, мой добрый друг – случай, позволил мне найти то, что я искала, в тот день, когда надворная советница, пригласила меня к себе на женские посиделки, на так называемый «поцелуй и кофе».

О, какая радость! Мне не нужно было сообщать приятную новость на бездушном листке бумаги; я могла передать её сама и стать счастливым свидетелем радости, которую она не могла не вызвать. В ликующем настроении я предстала перед надворной советницей, торжествующе размахивая потрепанным объявлением, уже наполовину стертым, и сказала: «Нашла! Нашла! …Место более чем хорошее… дом более чем достойный уважения… превосходящий все ожидания!» Старая дама протянула мне обе руки! «Ах… правда… нет… вы… Садитесь!» Она села в угол дивана, а я села напротив неё, в кресло, которое всегда занимала с удовольствием, хотя оно и принесло мне немало синяков на локтях. «Значит, дом более чем достойный уважения? Теперь прошу вас назвать его». Я назвала, и она вдруг посерьезнела: «Женщина недавно умерла».

«Совершенно верно. Остались две маленькие девочки. Милейшие дети, которым она сможет заменить мать…»

«Никто не сможет!» – перебила она меня. «Никто на свете. Никто не сможет ее заменить…»

«И это говорите Вы? Вы?.. Ваша падчерица другого мнения».

Она не ответила на моё возражение. Я сомневалась, что она услышала мои последние слова, настолько она была погружена в свои мысли. Поразмыслив, она сказала:

«Отец этих детей ещё молод, насколько я знаю… Он, наверное, снова женится?»

«Не думаю. Он слишком любил свою покойную жену».

«Он горюет по жене, он занят детьми. Это ужасно», – наконец сказала она. «Нет, нет, спасибо, но это место не подходит для моей подопечной».

Признаюсь, это замечание меня разозлило, и я сразу же стала такой же неприятной, какими обычно становятся добродушные люди, когда им отказывают в возможности проявить себя. Завязалась долгая перепалка. Я разволновалась; мне даже показалось, что я сказала что-то злое. Надворная советница попыталась меня успокоить. «Не сердитесь» – сказала она. – «Что из этого выйдет? Вы пожалеете о каждом сказанном слове, и я всё равно не откажусь от своих слов. У меня есть на то свои причины. Если бы Вы только знали! Веские причины, почерпнутые из собственного опыта».

Я попросила её поделиться ими со мной, но поначалу она отказалась. Она сказала, что рассказывала эту историю лишь однажды в жизни – своему покойному мужу, за день до помолвки. Она с трудом пробудила в памяти старые, но еще дремлющие воспоминания. В конце концов, однако, она уступила моей просьбе и начала рассказ:

2

«В отличие от многих бывших сверстниц моего круга, должна сказать, что у меня гувернантки были с колыбели. С детства я слышала: «Учись, чтобы могла учить других; следуй верным путём, чтобы показать его и другим. Благосостояние, которым ты сейчас наслаждаешься, может закончиться для тебя, как только закроются глаза твоего отца. Тогда тебе придётся обеспечивать себя самостоятельно. Память о родительских советах и примере – единственное богатство, которое ты унаследуешь на своём жизненном пути».