Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 20)

Георг инстинктивно схватился за голову. Он был без головного убора, а кепку и школьные принадлежности он оставил в школе. Но это теперь не имело никакого значения. Никто его о них не спросит. Он больше не сможет вернуться домой. «Не приходи домой с плохой оценкой!» Эти слова непрестанно звучали у него в ушах. Теперь он получил её, плохую оценку, первую по-настоящему плохую. Что теперь сделает его отец? И как он будет оскорблять мать. …Нет, нет, отец и мать… он не посмеет, он не вернется, он пойдет туда, куда уже ушли многие несчастные школьники: в Дунай. И он схватился за эту мысль, лелеял ее, подружился с ней. Эта мысль, с ее темной сердцевиной, возымела ослепительный вид и начала излучать яркий свет. Теперь он четко ее сформулировал: я не только должен броситься в Дунай, но я уже хочу этого, и иду на это с радостью. Как хорошо быть мертвым, не слышать больше: «Учись!» Как хорошо и когда нет больше ссор между родителями. Но ты совершаешь самоубийство, мелькнуло у него в голове, а самоубийство – смертный грех. Он содрогнулся: «Боже мой! Всеблагой!» – простонал он, умоляюще глядя на небо. «Не считай мою смерть грехом! Я не совершаю греха, я умираю за покой моих родителей. Моя смерть – жертвенная смерть».

Жертвенная смерть!

Он уцепился за это слово; оно приносило ему утешение. Оно превращало акт отчаяния в подвиг, а тяжелейшую вину – в мученичество. Оно сияло перед бедным, блуждающим, ищущим ребёнком, как звезда в ночи. Никаких размышлений, никаких раздумий, никаких сомнений, никакой возможности представить что-либо иное, только яростное, неукротимое желание обрести освобождение и принести освобождение.

Он дошёл до конца улицы и свернул в переулок, ведущий к набережной. Свинцовая усталость сковывала его тело, голова горела и болела до потери сознания. Дунай – прохладное, мягкое ложе, там ты найдешь покой и свежесть. Только бы добраться до него, ещё бы добраться! Тупой страх: они позавидуют моему спасению, что они следуют за мной, преследуют меня, гнал его вперёд. Он побежал, но ему казалось, что он всё время стоит на одном месте. Ужасно было снова вступить в такую жестокую схватку с непобедимым.

«Куда? Куда ты так спешишь?» – окликнул его знакомый голос. Перед ним стоял торговец.

«Ты, – сказал он, – ты, Саломон».

У него было немного времени попрощаться с беднягой. Он считал его счастливчиком, но тот и сам был несчастен. Ему бы очень хотелось сидеть в школе, но ему приходилось бродить с раннего утра до ночи в пыли и на солнце, выглядя таким больным, а его хрупкая фигура уже сгорбилась под тяжестью ящика с товарами. Да, да, если нагрузить слишком много, станешь калекой. Бедный Саломон, которого охранник будит и грозит «отвести в участок», когда он, совершенно измученный, пытается хоть немного отдохнуть на скамейке. Прочь, прочь на усталых ногах в своих изношенных, потрескавшихся ботинках…

Взгляд Георга скользнул по ним, и вдруг он наклонился, быстро стянул новые полуботинки и положил их на сундук. «Возьми, они мне больше не нужны», – сказал он и рассмеялся. Да, действительно, Саломон позже клялся, что Георг смеялся, и насколько невыразимо болезненным был этот смех, он понял только после того, как всё закончилось. Сначала, в радостном изумлении, он смотрел только на красивые, хорошие туфли, которые упали ему в руки, словно из рога изобилия. А когда он вспомнил, что Георгу вообще нельзя отдавать свои туфли, вероятно, он просто подшутил над ним, он оглянулся и крикнул: «Молодой господин! Молодой господин!», до его ушей донеслись громкие, крики: «В воду!» – «Прыгнул!» – «Помогите! Помогите!!» Со всех сторон люди неслись, бежали, ползли по крутому берегу, стояли, вытянув шеи, с ужасом, или тупым, или отвратительным любопытством на лицах, указывая: «Вон там! Вон там! Видишь его?» Попытки спасти его были тщетны. Быстрое течение подхватило плывущее тело и швырнул его головой об опору моста. С пронзительными криками боли Саломон пробирался сквозь толпу к берегу. Он сбросил сапоги, рассыпал на бегу свои вещи и не стал их поднимать – Боже! Боже! Он прыгнул в воду – и погиб тот, кем он восхищался и кому завидовал, кто всегда был так добр к нему.

Пфаннер принял трудное решение и осуществил его. Он решил обратиться к директору школы, чтобы тот проявил к Георгу снисходительность. Всего несколько дней назад он счёл бы такой шаг невозможным и полагал, что он и Георг будут унижены. Со всей теплотой и вежливостью, на которые был способен, он выразил просьбу о том, чтобы сыну поставили положительную оценку, даже если мальчик в последнее время несколько ослабил прилежание. Отец заверил, что с этого момента всё наладится. «Ослабил прилежание?» Это стало новостью для директора. Насколько ему было известно, никто из преподавателей никогда не жаловался на Георга. «Я был бы счастлив», – сказал он, – «если бы мог сказать столько же хорошего обо всех родителях и их сыновьях, сколько я сказал Вам о Георге. У него отличные отзывы от всех учителей, он очень воспитанный и отнюдь не бездарный…»

«О, я в это верю!» Пфаннер надменно вмешался.

«Отнюдь не бездарный, – холодно повторил директор, – но и не особо одарённый. Боюсь, от него требуют слишком многого, возлагая на него больше надежд, чем он в состоянии оправдать сейчас. Если вы заставите его переоценить свои возможности, Вы его погубите».

Чиновник вошёл в кабинет глубоко удручённым. Значит, он требует слишком многого от своего сына, значит, губит его, значит, Георг лишь умеренно одарённый? Смешно. Эти школьные учителя так часто ошибаются. Сколько же людей, которых учителя не уважали, стали великими людьми! Он принялся за работу, с головой погрузился в неё, ища облегчения от тяжёлого ощущения давления, гнетущего сердце. Около полудня клерк сказал ему, что кто-то хочет с ним поговорить. Госпожа Вальхер ждала его в коридоре, в состоянии ужасного отчаяния. «Случилось нечто ужасное, – пробормотала она, – худшее, что можно себе вообразить». Ему следовало бы немедленно пойти с ней. «Что случилось страшного?» – рявкнул он. «Что случилось с моим мальчиком?»

В её глазах читалось отчаяние.

Для любимца гимназии были устроены торжественные похороны. В них приняли участие все профессора и одноклассники. Господин Обернбергер следовал за процессией, рыдая, как ребёнок, а его Пепи сегодня отбросил всякое высокомерие. Отец шёл за гробом, держась с достоинством. Каждое хвалебное слово, произнесённое у могилы в адрес сына, казалось, шло ему на пользу, в то время как мать всё глубже погружалась в себя. «Для неё было бы лучше, – сказала госпожа Вальхер мужу, – если бы их похоронили вместе». В обратный путь обе пары отправились в одной карете. Пфаннер и его жена не обменялись ни словом. Каждый из них избегал взгляда другого. Вернувшись домой, Агнес уступила настойчивым просьбам подруги пойти сначала к ней. «Тогда у неё будет несколько часов покоя», – подумала верная подруга.

Когда наступил вечер, Агнес принялась за обычные обязанности и стала машинально готовить ужин. Она вошла в комнату, чтобы зажечь лампу. Но Пфаннер уже сделал это сам. Лампа горела на столе, там же лежали книги и кепка Георга, которые вернул привратник. Перед Пфаннером была раскрыта тонкая книжечка —сбережения ребенка, в которую Пфаннер собирал гульден за гульденом. Мужчину, сидевшего там, сломленного горем созерцая все эти предметы, мучила душераздирающая боль. Отчаяние разрасталось. Что же сейчас творится в этой душе!

Агнес тихо подошла.

Женщина, которую он раздавил и растоптал, низведя до уровня послушной машины, в этот момент чувствовала себя сильнее, а по сравнению с ним – счастливее. Она могла думать о своем ребенке без угрызений совести; он простился с ней с нежной любовью. «Пфаннер», —заговорила она.

Он вскочил и с ужасом посмотрел на нее. Неужели она теперь хочет призвать его к ответу? Губы его дрогнули и задрожали; он не издал ни звука. В его искажённых чертах было что-то беспомощно старческое и дряхлое. Затем ненависть утихла, а с нею и все упреки стихли. Она медленно подошла и сказала: «Ты желал ему только добра».

Удивлённый, смиренно благодарный, он взял её ладони, уткнулся в них и зарыдал.

Маленький роман

1

Прошло довольно много времени с тех пор, как я обнаружила, что начинаю становиться нелюдимой. Меня охватывает некий ужас, когда в мою комнату приносят записку, похожую на приглашение или объявление. Ни один день не пролетает так быстро и не оставляет таких приятных воспоминаний, как тот, в который мне не приходилось бы ни навещать гостей, ни принимать их у себя. Ни один вечер не кажется мне более удачным, чем тот, что я провела, мечтая у камина, наедине со своими мыслями и вышивкой.

Однако есть одно исключение. Одной даме, супруге надворного советника, я ни разу не отказала в общении. Когда она меня приглашала к себе в гости, я с радостью, и без промедления соглашалась.

Надворная советница – любезная, красивая, поистине прекрасная женщина лет семидесяти с лишним. Можно ли представить себе черты более благородные, чем её нежное, бледное лицо, покрытое бесчисленными морщинками. Её большие светло-карие глаза давно утратили блеск, но в них отражался внутренний свет души, полной доброты, одухотворённости и благородства. Губы её стали бесцветными и тонкими, но и в молчании, и в движении на них лежал отпечаток, который иначе, чем поистине прекрасный назвать было невозможно.