Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 18)

«О чём ты думаешь, – переспросил Георг, – почему я должен на тебя сердиться?» Так казалось Саломону. Возможно, соловей всё-таки не оправдал ожиданий; в конце концов, нельзя заглянуть внутрь, а может быть, молодой человек хотел ещё одного. Саломон был готов дать ему ещё одного, за полцены. «Ещё одного за полцены», – переспросил Георг. Его так и подмывало принять заманчивое предложение. Но он выстоял; он одержал победу над самим собой. «Нет, нет, мне не нужен ещё один соловей, не нужен!» – воскликнул он. «Мне уже четырнадцать, и мне больше не подобает играть. Я должен учиться, я должен стремиться оставаться лучшим учеником, я не должен думать ни о чём, кроме учёбы».

Он исполнил это решение.

Наступали дни, когда его усердие граничило с безумием. Они проходили, оставляя после себя ужасное изнеможение. Он никому, даже матери, не рассказывал о том, что творилось у него в душе в это время. «Я схожу с ума», – думал он. В моей голове нет крови и мозга; в моей голове бело и пусто. Учёба поглотила всё, и теперь ей нужно остановиться, потому что больше нечего пожирать. Это совершенно естественно, совершенно глупо и мучительно, из этого невозможно вырваться… Он сидел над книгами, словно в полусне, и в этот самый момент появился Пепи. Поддавшись порыву, Георг побежал за ним и обогнал его в пару прыжков, По каждому предмету, по которому его опрашивали, он получал отличные оценки. И снова Георг спросил его: «Как тебе удаётся всё знать? Расскажи, как тебе это удаётся?»

Пепи засунул руки в карманы: «Слишком скучно!… Глупые вопросы!»… Он отвечал лишь обрывочными фразами. Его старик отступил, потому что он пригрозил ему застрелиться. Поэтому он оказал ему услугу и перестал делать ставку на его гениальность: «А теперь я просто доставлю ему радость и стану Первым».

«Да, да, если получится!»

«Что значит, если получится?»

«А то, что это еще не точно. Есть ещё Ротт и Бинглер».

«Я буду Первым», – повторил Пепи с важным видом. «Всё идёт и будет так, как я хочу – именно так!»

«Как хочешь ты?»

«Ну да. Тебе этого не понять. Конечно, тебе, бедному зубрилке, не понять. Ты всего лишь зубрилка, тебе этого не понять. Тебе только хочется; я могу сделать, что захочу».

Георг выпятил грудь: «И я тоже могу», – хотел он ответить, но голос его сорвался… Ему казалось, будто земля разверзлась, и между ним и его божественно одаренным товарищем разверзлась непреодолимая пропасть. Там, среди плодородных полей, где всё зеленело и цвело, стоял Пепи, и куда бы ни ступала его нога, бил источник, и всё, чего касалась его рука, превращалось в великолепные плоды. А он там, на бесплодной, каменистой земле, которая неохотно позволяла вырвать из себя тенистую ветвь или питающий стебель. За что эта вопиющая несправедливость, почему одному всё, а ему так нищенски мало?

Пепи наблюдал за его молчаливой борьбой и презрительно скривил рот. «Зублилка!» – сказал он. «Зубрилка – от зубрить, а зубрилки – дети». Тогда дикий гнев охватил кроткого Георга. Он прыгнул на Пепи и схватил его за горло. Неожиданно атакованный парень заревел и принялся драться руками и ногами, и вскоре их окружила ликующая толпа, которая присоединилась к поединку, почти полностью на стороне Георга. Вид полного поражения отступающего, всеми любимого и всеми ненавистного Пепи, на этот раз, был всеобщим восторгом. Избитый до полусмерти, в разорванной одежде, он покинул поле боя. Это произошло недалеко от школы, и Саломон стоял на углу улицы, с пристальным вниманием наблюдая за битвой. Он поддерживал Георга подбадривающими возгласами и криками, но тот печально отмахнулся от них. Он совершил нечто, противоречащее его природе, стыдился своего успеха и с ужасом смотрел на свой новый пиджак со следами драки. Теперь он побежал домой, чтобы прийти раньше отца. Обливаясь потом, он вошёл на кухню, приложил ухо к замку двери спальни и прислушался. Всё было тихо, только жужжала швейная машинка; мать была одна. О, хвала и благодарение Богу! Он поспешно вошёл и выпалил историю своего недавнего опыта: «А теперь зашей мне пиджак, мама, зашей мне пиджак!»

Ужин проходил в тишине. В доме царила унылая атмосфера. Пфаннер всё ещё дулся на жену. Он забрал расписки за все заложенные ею вещи, намереваясь обменять их одну за другой. Бог знает, с какой горечью. Каждый гульден, который он приносил в ломбард, был кражей сберегательной книжки сына; этого будущего состояния, из которого будут оплачены выпускные экзамены и год добровольной службы. Бывали моменты, когда он ненавидел дуру-жену, ответственную за мальчика. Она не могла загладить свою вину, но он мог заставить её искупить вину и заставить страдать. День за днём повторялась одна и та же пытка. День за днём он требовал показать ему хозяйственные расчёты, проверял каждую статью и критиковал каждую. Мастерски жестоко он унижал мать в присутствии ребёнка своим показным презрением. «Тот, кто обманул однажды, независимо от намерения, обманет снова! Нужно остерегаться его».

Измученный, Георг смотрел на неё и посылал воздушные поцелуи за спиной отца. Из-за него он ее унижал; он был невинной причиной её мучений. А она, догадываясь обо всём, что творилось у него в душе, сдерживала себя, стараясь сохранять спокойствие и стойкость перед лицом оскорблений, которые сыпались на ее голову. Муж считал бесчувственность верхом героизма и усугублял ситуацию выражениями презрения. Сегодня, все снова повторилось, как всегда. Агнес едва сдерживала себя, когда резкий звонок в дверь напугал её. Она вскрикнула; Георг тоже испугался. Было так необычно, чтобы кто-то требовал впустить их в дом в такой час.

Нервничаете, как наэлектризованные лягушки», – проворчал Пфаннер. «Вы что, никогда в жизни не слышали звонка в дверь? Узнайте, кто это», – приказал он жене. Она быстро зажгла свечу и поспешила на кухню. Звонок прозвенел во второй раз, ещё более настойчиво, ещё более яростно, чем прежде. Когда Агнес открыла дверь, на пороге стоял высокий, широкоплечий, элегантно одетый мужчина и спросил: «Господин чиновник Пфаннер дома?»

Кто бы это мог быть? Возможно, кто-то из вышестоящих должностных лиц, инспектор или даже главный инспектор?

«Да, он дома, прошу Вас, входите.»

Он прошёл мимо неё, не поздоровавшись; очевидно, он принял её за горничную, и он был в некотором смысле прав. В сером, выцветшем платье из перкаля и стоптанных туфлях её вряд ли можно было принять за жену императорского и королевского чиновника. Она вежливо распахнула дверь перед незнакомцем, вернулась на кухню и услышала, как муж произнёс совершенно почтительным тоном: Господин Обернбергер? Чем я обязан такой честью?» Обернбергер закрыл за собой дверь; горничная не должна была подслушать разговор между ним и Пфаннером.

«Вам вряд ли понравится мой визит», – ответил он взволнованным тоном. «Я пришёл пожаловаться».

Хо-хо! Это попахивало неприятностями. У Пфаннера была нечистая совесть. Неужели одно из его пренебрежительных замечаний в адрес Обернбергера было донесено «слесарю»? Может быть, кому-то из начальников, которые его высоко ценили? Проклятая история! Пфаннер скрыл своё смятение за особенно раздражённым видом: «Выкладывайте, не смущайтесь. Я слушаю Вас», – сказал он.

Георг вскочил и принес стул. Обернбергер сел. Он посмотрел на мальчика, который стоял перед ним с опущенными глазами и судорожно переплетенными пальцами, строго и испытующе. «Господин Обернбергер! Господин Обернбергер!» – тихо и умоляюще произнес Георг. О, если бы он подумал о господине Обернбергере раньше, он бы не стал драться с его сыном.

Господин Обернбергер всегда был так добр к нему при встрече, и недавно, когда он приехал на машине забирать Пепи из школы, он пригласил Георга поехать с ними вместе. Было бы блаженством принять приглашение, но он не осмелился. Отец предупредил его, что «нельзя принимать никакие одолжения».

Чем дольше Обернбергер смотрел на Георга, тем мягче становилось его лицо, и вот он обратился к нему: «Ты знаешь, я уже шёл к директору жаловаться на тебя! Но я не хочу портить тебе хорошую оценку по поведению и удовольствуюсь домашним наказанием, которое твой отец наверняка применит, когда услышит о случившемся».

«Господин чиновник, – обратился он к Пфаннеру, – Георг сегодня после школы напал на моего сына и поколотил его, а другие тоже вмешались, и мой Пепи вернулся домой весь израненный, а под правым глазом у него был такой синяк и глаз так опух, что он не мог ни читать, ни писать. И это произошло без малейшего повода для ссоры».

«Никакого повода?» – повторил Пфаннер, приподнимаясь со своего места, словно хотел наброситься на сына.

«Причина была», – Георг скорее выдохнул, чем произнес. «Он сказал мне, что я зубрилка. „зубрилка“ происходит от „зубрить“, а зубрилки относятся к группе детей», сказал он.

Пфаннер замолчал и снова выпрямился в кресле. Обернбергер был потрясён. «Это правда?» – спросил он, и Георг заверил его: «Правда».

«Вон!» – внезапно крикнул ему Пфаннер, указывая протянутой рукой на кухонную дверь.

Мать стояла у печи, дрожа всем телом, гадая, какое новое несчастье могло постичь её Георга. Он подбежал к ней, бледный как воск, и зеленоватые тени расползлись от его носа к уголкам рта:

«Мама, мама!» – повторял он. – «Что теперь со мной будет?»