Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 17)

Как тебе не стыдно?» – рявкнул он, когда Георг вышел по его приказу. «Честь у тебя есть или нет? Что у тебя в руке? Разожми руку!» Мальчик послушался. Мысль о том, чтобы извиниться, даже не пришла ему в голову. Пфаннер всё узнал, и его недовольству и возмущению не было предела. Этот мальчишка! Вот уж точно непослушный сын. Он играется со свистулькой, а ведь ему почти четырнадцать, со свистком, на что это похоже? Играет день и ночь, да-да – подумал он сейчас – даже родителей обманул. Когда ему вечером нужно учиться, глаза у него закрываются; зато он может играть до поздней ночи. «Ну, погоди… Дай мне эту дрянь!» Бесплодное сопротивление слабого, быстрая победа сильного, взмах руки – окно распахнулось и соловей вылетел наружу.

Фрау Агнес вздрогнула. Георг застыл, широко раскрыв глаза. «Отец, моя единственная радость!» – кричал он, и, несмотря ни на что, на самые резкие слова, на самые жестокие удары, он продолжал рыдать по своей «единственной радости», рыдать, падать на пол и корчиться от отчаяния и боли. Он не слышал, как отец кричит и кричит, не видел, как отец завязывает узел на платке, не чувствовал, как на него обрушиваются удары один за другим. Он знал и чувствовал лишь, что он – бедный ребёнок, которого постоянно лишают того, что ему дорого.

«Встать! Тихо! Немедленно замолчи!» —лютовал Пфаннер, не испытывая ни малейшей жалости к ребёнку, который наконец поднялся с пола и изо всех сил пытался сдержать рыдания. Более того, его гнев требовал излиться еще на одну жертву. Кто был виноват в безрассудстве мальчика, кто поддерживал его в этом? – Его мать! Его преступно слабая, глупая мать! Если мальчик вырастет никчемным, если он станет обузой и даже позором для родителей – праздность – корень всех пороков, – если он погибнет жалкой смертью, ответственность за это будет на ее совести, и однажды она ответит за это.

Пфаннер умел заставить окружающих молчать. Ни звука не срывалось с уст его жены. За время их брака она в какой-то степени привыкла к его чрезмерным требованиям, а теперь даже радовалась, что его упреки были адресованы ей. Так, по крайней мере, какое-то время она служила щитом для сына. Мужчина кричал и бушевал, и при этом, одновременно с этим, снимая пальто и жилет и аккуратно развешивая их на спинку стула. Даже в гневе на самых близких он бережно обращался со своими вещами. Наступила пауза, но лишь как подготовка к новому ужасу – вопросу: «Уроки сделаны?»

«Сделаю завтра», – тревожно и нерешительно ответил Георг. «Завтра воскресенье…»

«Да, конечно. Принеси задание!» Пфаннер просмотрел его. «Перевести басню с немецкого на латынь. Выучить греческую грамматику: неправильное склонение. Геометрию: три задачи. Историю: повторение, от крестовых походов до Рудольфа Габсбургского. И ты ничего из этого не сделал? Ничего? Всё, что нужно выучить завтра?» Он постановил:

«Повтори историю сегодня, внимательно прочитай. Если ты прочитаешь что-нибудь внимательно вечером, то к утру будешь знать это слово в слово».

«Там 26 страниц», – осмелился возразить Георг.

«Двадцать две страницы, четыре страницы – иллюстрации». Он поставил перед собой книгу: «Садись и учи!»

Мальчик сделал, как ему было велено. Хорошо, хорошо, он сядет и будет учить. Неважно, что он устал и хочет спать; ему и так хорошо; он учится. Если бы он только мог доучиться до смерти, это было бы для него самым лучшим исходом. Если бы он умер, то был бы мир ему, и его матери, и ей не пришлось бы терпеть из-за него оскорбления. И он начал читать: «Ещё в первые века благочестие и вера вели христиан к святым местам…»

В прекрасные воскресные дни Пфаннер регулярно выходил на прогулку, и Георгу разрешалось его сопровождать. Удовольствие, от которого его мать давно добровольно отказалась, и после которого ребёнок возвращался домой ещё более грустным, чем, когда уезжал. Прогулка с отцом означала лишение всех развлечений, всех удовольствий. Там, в весёлом Пратере, стреляли по мишеням, катались на дирижаблях и на механической карусели; были театральные представления, музеи восковых фигур, женский хор, цыганская музыка. А ещё аквариум, панорама и множество других прекрасных вещей, о которых могли рассказать одноклассники Георга. Всякий раз, когда он осмеливался упомянуть об этом, его спрашивали: «Ты когда-нибудь был в Вурстельпратере? Ты когда-нибудь слышал, как поют цыгане?», отец презрительно отвечал, что то, что можно увидеть и услышать в Вурстельпратере, – всего лишь глупости, которыми могут наслаждаться только необразованные люди. Он избегал всего, что могло бы возбудить его любопытство или хотя бы побудить его хорошо провести день: раз в год, нет – раз в много лет. Он не хотел этого! Он не хотел тратить без необходимости несколько гульденов, которые можно было бы положить на сберегательный счёт ребёнка. Когда они возвращались домой, их ждал хороший, сытный ужин. «Потому что сегодня воскресенье», – оправдывалась Агнес, поскольку Пфаннер недавно обвинял её в расточительности.

У него зародилось подозрение, которое он не высказывал вслух, но которое мучило его и которое нужно было либо стереть из памяти, либо доказать. Недавно он осведомился о ценах на продукты, подсчитал и обнаружил, что расходы, которые жена продолжала себе позволять, никак не могли быть покрыты выплачиваемыми ей «кухонными деньгами». Неужели она рассчитывала заработать излишки? Смешно! Он, сын бедной швеи, знал, сколько зарабатывала его мать, усердно работая по двенадцать часов в день. Его жена, которая вела хозяйство без какой-либо поддержки, не могла, глядя ему в лицо, утверждать, что способна получать регулярный доход. Так как же она оправдывала дополнительные расходы? Пфаннер недолго довольствовался её уклончивыми ответами. Однажды он резко допросил её, и, загнав в угол, испытывая отвращение к унизительным мучениям от необходимости придумывать всё новые и новые оправдания, она призналась.

Да, тогда да, она продавала, закладывала, отдавала последнее, чтобы ребёнок, живший в постоянном умственном напряжении, был как следует накормлен в годы своего развития и бурного роста. Пфаннер злился, презрительно усмехался: а что у него было в те же годы? Кто вообще спрашивал, как он питается? Георг рос как сын надворного советника по сравнению с тем, как воспитывали его отца. В четырнадцать лет ему уже приходилось зарабатывать себе на хлеб, в прямом смысле этого слова! И не на свежеиспечённый хлеб. Лишения пошли ему на пользу; он всегда оставался здоровым. Почему его сын должен отличаться от него и с ним должны обращаться как со слабаком, которого нужно нянчить?

Впервые за долгий брак Агнес упорствовала в своём бунте против мужа. Момент, которого она так боялась, настал, и она ощутила себя сильнее, чем могла себе представить. Она спокойно сносила обвинения Пфаннера, и, пока он обвинял её в предательстве, она обдумывала, как предать его ещё сильнее… Это необходимо было сделать ради ребёнка. Бледный, высокий мальчик, который вошёл со словами: «Добрый вечер, отец и мать!» и, тяжело дыша, стоял у двери, словно душная, грозовая атмосфера обрушилась ему на грудь, не был таким же стойким, как его отец. С торжественной серьёзностью и предостережением беречь драгоценный подарок, отец вручил ему новый летний костюм, красивую кепку и пару прочных ботинок. Днём Пфаннер задержался за столом дольше обычного и, после того как Агнес вышла из комнаты, заговорил с Георгом ещё более доверительно и просто, чем когда-либо прежде. Он знал, что мать называла его жестоким и считала, что он требует от сына слишком многого. Будь на то её воля, у него бы сейчас, конечно, были хорошие спокойные дни, пусть школа остаётся школой, а он делал бы только то, что ему нравится. Но тогда? Каким будет будущее после растраченной впустую юности? И разве будущее не самое главное? Вооружённый силой знания, Георг должен встретить своё будущее. Конечно, знания не даются без усилий. Будет ли он трусом, бегущим от труда, или героем, который ищет его, борется с ним и преодолевает? Нет победы большей, чем эта. Без правильного начала никакая высокая цель не может быть достигнута.

«Твоя цель будет высокой!» – воскликнул Пфаннер. Ты уже не ребёнок, и я могу сказать тебе, что цель, которую ты должен поставить перед собой – стать государственным деятелем. Той личностью, которая блистательным умом и твёрдой рукой победит демонов раздора, раздирающих нашу родину, кто вложит великий лозунг «Равные права для всех» из наших уст в наши сердца и воплотит этот лозунг в жизнь, сделав нас едиными, великими и счастливыми. Представь себе человека, способного на это! Он станет спасителем, искупителем, кумиром своего народа».

Георг слушал с изумлением. То, что отец говорил с ним как с равным, наполняло его безмерной гордостью. Его пошатнувшаяся было вера в себя пробудилась. «Быть порядочным человеком – это много, и посредственность может этим довольствоваться», – сказал, среди прочего, отец. «Человек необычайно одарённый обязан себе и другим стать великим. Для него всё дело в силе воли, в непоколебимой решимости…»

В тот вечер он не мог заснуть. Слишком яркими предстали перед его глазами картины будущего, нарисованные отцом. Однако он не имел никакого представления о работе государственного деятеля; пока что он видел себя на трибуне, перед собравшимися, которые встречали его насмешками, с враждебностью, пылающей в каждом взгляде, с написанным на каждом лице «нет!». И вот он начинает говорить, и постепенно крики стихают, а завистливое выражение исчезает с лиц. Участие и одобрение становятся оживлёнными и начинают проявляться, сначала спорадически, затем всё чаще и, наконец, становятся совершенно единодушными. Он пленил слушателей силой своих слов. И все они, от первого до последнего, увидели в нём своего лидера и последовали за ним охотно и с радостью, ибо поняли, что ему нужны добро и мудрость, а путь, по которому он их ведёт, – путь к их спасению. В последующие свои походы в школу он больше не останавливался у Саломона. Он лишь коротко здоровался с торговцем, отвечая на его дружеские кивки и поклоны. Однако один раз он всё же задержался. Саломон посмотрел на него слишком серьёзно и спросил слишком меланхолично: «Я что-то сделал тебе, юный господин? Ты сердишься на меня?»