Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 16)
Это было после школы. Пепи Обернбергер и Георг Пфаннер часть пути шли вместе. Их обоих позвал профессор греческого, и Пеппи чувствовал себя уверенней. Георг шёл рядом с ним покорно, с красным от смущения лицом. Отец постоянно спрашивал: «Профессор вызывал тебя, а кого ещё, и как всё прошло?»
«Ты всегда всё знаешь», – сказал Георг другу. «Сегодня ты опять всё прекрасно знал. Я был бы счастлив, если бы всегда знал так же хорошо, как ты».
Пепи тут же начал хвастаться: «Будь то или другое, мне все равно!» Его совершенно не волновала эта ерунда. Падежные окончания, сравнительные степени прилагательных, ерунда! Он вообще не обращал на это внимания. Когда профессор от пустой болтовни переходил к изложению практических действий, он, пожалуй, немного слушал. Дома он никогда не заглядывал в книги; это было для него слишком скучно.
«Да ладно, не заливай!» Георг недоверчиво перебил его, и Пепи поправился: «Почти никогда, честное слово! Благодаря лукавому, обо мне сложилось такое хорошее мнение. Это навело моего старика на глупую идею сделать меня профессором. Ну уж нет! Я ни за что не стану такой „заплесневелой косичкой“ и не откажусь от всего приятного: от езды на велосипеде, верховой езды, охоты, танцев, управления экипажем, игры в бильярд в кофейне, лазания по ледникам – да лучше я застрелюсь!»
Георг внимательно посмотрел на него. Он был вылитый отец, добрый, весёлый господин Обернбергер, с круглой головой, круглым лицом и приветливым, улыбающимся ртом. И этот человек говорил о самоубийстве?
«Не говори так!» – воскликнул Георг. «Ты не совершишь смертного греха; самоубийство – смертный грех и проявление трусости».
«Чушь!» – с усмешкой воскликнул Пепи. «Как ты можешь быть таким идиотом и повторять всё, что тебе говорят в школе? У тебя никогда нет ни единой собственной идеи. Ты уже забил себе голову чепухой. Прощай! Ты школьный заучка!» – мысленно добавил он, сворачивая, чтобы дойти до следующей трамвайной остановки.
Георг медленно шёл вперёд, но с тревогой говорил себе, что каждый шаг приближает его к дому, где отец наверняка уже ждёт его с тем же неизменным вопросом, на который он сегодня с таким трепетом ответит. О, этот печальный дом, пустой, большой, с длинными коридорами и узкими лестницами, и эта тёмная комната, где всегда сидели три человека, и где никто не мог скрыться от другого. Ему предстояло возвращаться туда сегодня, завтра, каждый день и ещё пять лет. Как это выдержать? А когда все это выдержишь, начнется новая учёба, самая трудная. Будущее, словно серая гора, на которую он не сможет взобраться, маячило перед ним; безысходное, безнадёжное чувство, похожее на отчаяние, охватило его сердце и наполнило невыразимой горечью. Внезапно его охватило неведомое прежде непокорство. Хотя часы на ближайшей башне пробили половину первого, хотя он прекрасно знал, что ему придётся сказать: «Да, я задержался по дороге», он сел на скамейку в скверике в начале переулка, где находилась квартира его родителей, вытащил из кармана соловья и заиграл. Это утешало его, успокаивало все горькие чувства. Это поднимало его над тревогой и беспокойством к светлым вершинам безудержной радости.
В его душе были не только печаль и горе; глубоко внутри, под тёмными тенями, пылал алый и тёплый огонь юной радости, и невысказанный, вечно молчащий, желанный голос жаждал прорваться наружу. Он ликующе пел в сырой воздух, к весеннему небу, затянутому облаками, голосом соловья.
Георг не застал отца дома. Он там побывал уже, переоделся и отправился на собрание чиновников в их обычную гостиницу. Мать и сын не могли даже высказать, каким праздником было для них остаться наедине. Георг теперь сожалел о каждой минуте, потерянной по дороге домой. Комната вдруг показалась уютнее, воздух чище обычного. На столе, в стакане, стоял небольшой букетик фиалок; его принесла госпожа Вальхер. Георг наклонился к нему и вдохнул тонкий аромат: «Добрая госпожа Вальхер». Он лукаво улыбнулся матери. «Она его тоже привезла из деревни, как на днях крольчатину?»
Фрау Агнес покраснела. Значит, Шорши раскусил её трюки? Она избегала его взгляда, не отвечала, лишь сказала: «Папа велел тебе передать, чтоб ты учился».
«Верно», – самоуверенно ответил он и подбросил сумку по широкой дуге на диван, где она подпрыгнула и радостно приземлилась.
«Но, Георг, тебя сегодня словно подменили».
«Да, да, мама!» Он бросился к ней и заключил в объятья.
Она возразила: «Будь умницей!»
«Нет, я сегодня не умничаю. Я люблю тебя и буду целовать твоё милое личико, твои милые ручки. Каждый пальчик должен быть поцелован».
Ну что ж! Ах, как же приятна была ей детская нежность. «А теперь садись и ешь, а то всё остынет».
И они сели за стол, ели, наслаждались едой, болтали, не думая о завтрашнем дне, и были счастливы, как бедняки, которые живут только настоящим, наслаждаясь моментом, отгоняя любые мысли о будущем, которые не могли принести им ничего хорошего.
После обеда мама подошла к швейной машинке, за которой она уже какое-то время работала, и хотела ещё часок поработать. Старая швейная машинка, которая в последнее время с трудом заводилась и даже несколько раз ломалась, сегодня скользила, как санки по замёрзшей колее. Что случилось? Ещё вчера мама думала, что эта верная старая машинка больше ни на что не годится и её даже нельзя отремонтировать на заводе. Что случилось? Отец разобрал её и починил. «Папа?» – подумал Георг. «Папа научился чинить швейные машины?»
«Конечно, нет. Но знаешь, отец умеет многое, чему не учился; у него талант ко всему».
Он этому не учился, а умеет, потому что у него талант. Уметь делать то, чему не научился, – значит иметь талант. Он погрузился в раздумья. «Но, мама, у меня тоже есть талант». Она невольно рассмеялась. В его словах словно прозвучало сомнение: «Ну, я имею в виду, ты слышишь это достаточно часто, чтобы знать», она нежно потянулась рукой к его растрепанной белокурой голове.
Если бы это было правдой, если бы это было правильно». Он с трудом сглотнул и облизнул пересохшие губы. Грусть, охватившая его после разговора с Пепи, снова вспыхнула, но присутствие матери быстро её прогнало. Сердце распахнулось, не оставив ни малейшей тайны. Он говорил обо всём, что до сих пор безмолвно лежало в его душе, и, когда он говорил, ему стало ясно и очевидно многое, в чём он себе никогда не признавался. Сколько усилий требовала учёба, и как ему становилось всё труднее «запоминать наизусть». Другие запоминали гораздо легче и гораздо больше. «У тебя не очень хорошая память», – сказала мать, думая, что такое часто случается с талантливыми людьми. Она дала понять сыну нечто подобное; он пожал плечами. «Талантливый человек сам всё поймёт и сможет делать даже то, чему не учился». Может быть, у меня не такой уж талант к учёбе. Но, может быть, к чему-то другому… Мне нравилось петь. В начальной школе я так много учился. Я всегда получал там одни пятёрки… а помнишь флейту? Эх, если бы мне разрешили научиться играть на флейте, или хотя бы на скрипке… Теперь мне ничего не остаётся, кроме как… сказать тебе? сказать? Да? Сиди спокойно. Он встал и ушёл в самый тёмный угол спальни, и оттуда до его матери донеслось тихое пение соловья. Она изумилась, положила руки на колени и прислушалась, но не услышала, как открылась дверь кухни, а теперь и дверь спальни. «Ты уже заканчиваешь работу?» – спросил Пфаннер, входя в комнату. – «А кто играет? А где мальчик?»…
Он был в плохом настроении. Предложение, внесенное Пфаннером и несколькими старшими чиновниками, было отклонено на собрании. На совместном обеде появился Обернбергер с корзиной бутылок в своей могучей правой руке и так любезно и скромно подал бордо и шампанское, что даже заместитель директора соизволил принять бокал. Только Пфаннер резко отказался. Выпивка, предложенная «слесарем», стала бы для него ядом. Он хвастался своим Пепи до тех пор, пока ему не надоело, рассказывая о безумных проделках мальчишки с такой гордостью и непринужденностью, что Пфаннер наконец не выдержал: «Если бы мой эдакое сотворил, он бы от меня получил!». Немедленно последовали извинения и высокие похвалы в адрес Пепи: дескать какой он, якобы, славный парень в душе, и какое у него золотое сердце! Какой талант! Профессора не сомневались, что в этом году он станет первым учеником…»
Отличник! – сын слесаря! Пфаннер вдруг почувствовал горечь во рту, и еда встала ему поперек горла. Его Георг был лишь отличником в первом классе, вторым отличником во втором, а теперь, в третьем, судя по всему, мог дотянуть только до четвёртого, последнего отличника. Он получил «удовлетворительно» по греческому и «удовлетворительно» по геометрии. Что его ждет, если отныне не будет учиться только на «отлично»? Что его ждет, если его успеваемость будет отставать из года в год? Пфаннер считал, что всё уже потеряно, все его усилия и все его жертвы напрасны. В конце концов, сын станет таким же, как его отец, жалким мелким чиновником. Этот сын, у которого были все ресурсы, которому оставалось только протянуть руку. Но всё было слишком хорошо, он просто с жиру бесится, и он идет на поводу у своего легкомыслия и лени. Полный горечи и решимости взять бразды правления в свои руки, Пфаннер вернулся домой. Там он обнаружил жену, праздно сидящую в комнате и слушающую пение птиц, которому его сын подражал, спрятавшись в нише спальни.