Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 15)

Он стоил двадцать геллеров, и Саломон уже продал сегодня несколько десятков и надеялся продать ещё несколько, а вскоре и весь свой запас, потому что они пользовались спросом. Георг подумал: «Неужели у тебя ничего не останется через пять дней?.. Оставь мне один, умоляю тебя. Если я сэкономлю деньги на обедах, через пять дней у меня будет двадцать геллеров, и я смогу заплатить тебе за соловья». Саломон был очень недоверчив. Георг несколько раз пытался накопить деньги, экономя на еде, чтобы что-нибудь у него купить, но никогда не получал больше восьми, максимум десяти геллеров. И вдруг однажды днём он слишком проголодался и сразу потратил все деньги на соблазнительный крендель. Булочник на углу продавал такие вкусные! Он также раздавал свои небольшие медные монеты людям беднее себя. Саломон не без оснований сомневался в умении молодого человека что-то накопить. Тем не менее, он исполнил его желание. Один соловей остался непроданным, самый лучший. Те, кто умел с ним обращаться, могли извлечь из него особенно чарующие звуки. И сегодня Георг его приобрел – он с достоинством предстал перед Саломоном, отсчитал ему двадцать геллеров и получил соловья. Обучение игре на нём было лёгким делом. Маленький инструмент перешёл из одних уст в другие, и Георг тут же, с восхитительной быстротой, освоил искусство игры. «Какой у тебя музыкальный талант! Мне пришлось три дня учиться, прежде чем я смог играть. Ты сразу же начал играть лучше меня!» Георг радостно ответил, что это так просто. О, если бы всё было так просто, если бы математику, историю и греческий можно было выучить так же легко!

Меланхоличные глаза Саломона загорелись: «Мне бы учеба давалась легко», – сказал он, очень грустно и высокомерно.

Было почти одиннадцать часов. Фрау Агнес легла спать по распоряжению Пфаннера, но не спала. Из тёмной ниши она наблюдала за мужем, который с неизменным рвением линовал и ставил пометки, и сыном, который, усталый и бледный, склонился над блокнотом или мечтательно смотрел на серое пятно, которое постепенно рисовал на потолке дым от лампы. Он всё ещё не мог ответить утвердительно на угрюмо повторявшееся отцовское «Ты закончил?»; он просто не был сосредоточен на задаче. Он засунул одну руку в карман и обхватил соловья пальцами, иногда сжимая его с большой, нежной любовью, словно тот был живым и он чувствовал его. Дорога домой, которая обычно казалась ему бесконечной, сегодня оказалась слишком короткой. Он позволил соловью петь почти всю дорогу, и дети, и даже взрослые, останавливались, чтобы послушать и насладиться его сладкой музыкой. Было бы благословением продемонстрировать матери новообретённый навык. Но так не пойдёт. Мать сразу же сказала бы: «Ты должен показать отцу эту штуку. Ты же знаешь, он не любит игрушки». И даже если бы Георг ответил: «Это не игрушка, это инструмент», она всё равно осталась бы верна своему девизу: «Тебе нельзя ничего делать или иметь что-либо за спиной отца». Так она всегда делала… до сегодняшнего дня.

Но Георг не мог забыть, что много лет назад младший сын соседа, Карл Вальхер, обожая флейту, даже подарил её ему, несмотря на спартанский запрет Пфаннера. Всё, что Георг когда-либо слышал, от детских песенок, которые напевала ему мать, до торжественных церковных гимнов, он запоминал и точно, и безукоризненно воспроизводил мелодию на этом примитивном инструменте. Госпожа Вальхер и её сыновья восхищались им, и даже отец иногда одобрительно отзывался о нём: «Неплохо». Но его радость омрачалась очень быстро.

«Прекрати заниматься глупостями— учись!» – раздавался вскоре окрик. Флейта становилась теперь причиной малейшей оплошности мальчика, она, якобы, его отвлекала. И вскоре отец быстро вернул её владельцу. Он, конечно же не стал бы терпеть и соловья в такой же роли, и поэтому Георгу пришлось прятать его, такого любимого и великолепного. Когда Георг, наконец, отправился спать, он положил «соловья» под подушку. После полуночи он проснулся и поднёс его к губам. Ну, конечно же, чтобы поцеловать; но позволить ему звучать Георгу и в голову не приходило… Родители уже спали. Между ними и ним, на выступе алькова, гулко постукивали шварцвальдские часы, заглушая каждый слабый звук. Тем не менее, это была не лучшая идея… и, как только он подумал: не лучшая идея, кончик его языка уже коснулся прохладной металлической пластины. Помимо его воли, почти помимо его воли, соловей запел. Он жалобно пел, жаловался, куда-то манил, тосковал. Его голос становился всё громче, громче и вдруг оборвался. Боже мой… Слишком громко, слишком громко! Отец спал очень чутко… До ужаса перепуганный, дрожа от страха, Георг зарылся головой под одеяло. На следующее утро за завтраком отец рассказал о странном сне, который приснился ему ночью. Сапожник вроде купил ещё одного соловья, и Пфаннеру показалось, что он слышал его пение так громко, что оно его разбудило. А потом, что самое странное, добавил он, будто проснулся и всё ещё слышал его. Жена не могла нарадоваться; ей тоже приснилось что-то очень похожее, и это, должно быть, неспроста было. Георг встал и подошёл к окну, чтобы родители не увидели, как он покраснел.

У фрау Агнес тоже был свой секрет, и, чтобы сохранить его, ей приходилось прибегать ко всевозможным уловкам. Уже некоторое время стол с каждым приёмом пищи был полон яств, а Пфаннер не давал больше денег на ведение хозяйства, чем раньше. Его жена вынуждена была обманывать его, когда он спрашивал её об этом. Он неохотно слушал ее и чувствовал себя униженным, когда она признавалась, что сшила несколько платьев на заказ и, при посредничестве госпожи Валхер, продала их. Он не должен был знать, что она отнесла в скупку просто ненужную вещь – одежду или домашнюю утварь, или продала небольшое украшение, привезённое еще из отчего дома. Он высоко ценил эти остатки былого благополучия; ему льстило, что его некогда очень красивая жена – но, к сожалению, светловолосые так быстро выцветают! – была из хорошей и, в то время, почти богатой семьи. Малейшая случайность могла всё раскрыть, и тогда… Агнес закрыла глаза и задрожала при мысли о том, что произойдёт дальше, если он узнает. Но, несмотря ни на что, ребёнка нужно было кормить лучше, чем прежде, любой ценой.

Госпожа адъюнкт Вальхер уже говорила об этом год назад кратко и прямо: «Мне всегда кажется, что вы недостаточно кормите своего Шорша, госпожа Чиновница. Мальчик в его возрасте всегда хочет есть. „Учиться утомительно, а маленькую плиту приходится топить чаще, чем большую“, – говорит мой муж. Мы с ним ложились спать голодными – Боже мой, адъюнкт с зарплатой в тысячу гульденов! – наши два мальчика всегда были сытыми. Выглядят как положено. Ваш Шорши растет, скоро догонит господина Чиновника, но он не прибавляет в весе».

«Вы думаете, он плохо выглядит?» – воскликнула фрау Агнес в отчаянии. Госпожа Адьюнкт так не считала, но «ему определенно нужен «жирок» и «цвет лица получше».

«Еды должно быть достаточно», – с энтузиазмом подчеркнула она это слово; оно казалось ей таким изысканным. «Достаточно», – сказал мой муж. «Иначе вся эта учёба действует детям на нервы».

Этот разговор имел решающее значение: материнская любовь восторжествовала над предубеждением и страхом женщины ко лжи и обману. Увещевать мужа, пытаться заставить его потратить хоть немного больше ей бы в голову не пришло, это было все равно, что уговорить камень превратиться в хлеб. Между ним и ею вообще не возникало никаких разговоров. С самого начала их брака его властная и пренебрежительная натура исключала любую возможность доверительного общения. Что могла сказать ему женщина? Он был он, а кроме этого был еще долг, и мир, который он понимал, и он подчинялся этим двум высшим силам. Только с рождением сына появилось второе существо, столь же важное для него, как и он сам. Продолжение его эго, совершенное продолжение. Всё, в чём было отказано его амбициям, всё, чего он не достиг, достигнет его сын.

Он вышел из нищеты и низов, получил лишь скудное образование и никогда не имел перспективы подняться на более высокую должность. Он живет и умрет мелким чиновником. Но сын окончит школу с лучшими оценками, получит докторскую степень с отличием, будет окружен славой и многообещающими перспективами с самого начала карьеры, будет подниматься от успеха к успеху, от почета к почету – вот чего должен был достичь сын. Когда расчетливый чиновник Пфаннер, непогрешимый счетовод, сухой рационалист предавался этим мечтам, его воображение окрыляло его и возносило над всеми вершинами вероятности. И, когда он затем спускался на землю и случайно видел своего Георга, праздно гуляющего по улице, он восклицал: «Учись!»

Сам он, всегда живший будущим, презиравший настоящее и всё, что оно предлагало, всё больше отдалялся от своих коллег. Он старался быть с ними любезным, выполняя их работу, но при этом думал лишь о собственной выгоде – улучшении своего положения. Он всеми силами избегал общения с ними и их посиделок в кофейне и в обычной гостинице. Его не интересовали светские удовольствия, которыми больше всего наслаждались его коллеги в «Золотой Ласке». Некоторые начальники обычно тоже собирались там со своими знакомыми. Из уважения Пфаннер не всегда мог оставаться в стороне, и когда ему это удавалось – вот беда! – он неизменно встречал там человека, которого ненавидел, слесаря господина Обернбергера. Много лет назад он считал большой честью встречаться с железнодорожными чиновниками в гостинице. Теперь его отношение изменилось. С тех пор, как изделия из слесарной мастерской Обернбергера стали получать первые призы на выставках, с тех пор, как он нанял сотни рабочих для своих мастерских, жил в собственном доме, ездил на собственном автомобиле и носил в петлице ленту ордена Святого Франца Иосифа, большинство господ встречали его у дверей, а за обедом он сидел справа от инспектора. Пфаннер проигнорировал бы всё это и больше не беспокоился бы… Но у этого слесаря был сын, и этот сын шёл за Георгом по пятам в гимназии, мог догнать его, мог превзойти, потому что у этого проклятого мальчишки был талант – его злейший враг вынужден был это признать. «Талант на миллион», как сказал господин Обернбергер, «но ни на копейку упорного труда».