Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 14)

«Вот где ошибка. Видишь?»

Как же Георг её до сих пор не заметил? Он не знал, что делать, даже когда отец начал объяснять. Он делал это совсем не так, как учитель! Несмотря на все усилия и борьбу, ребёнку не удавалось понять задачу. К тому же ему мешал еще и страх: вот терпение отца на исходе, вот он наносит удар… В конце концов, он мог думать только о надвигающемся наказании и желал, чтобы оно поскорее произошло, чтобы ему больше не пришлось ждать и бояться.

«Будь внимательней, ты невнимательно читаешь!» – воскликнул Пфаннер, занимая место во главе стола, накрытого для него. Мать подала ужин. Картофель в мундире, хороший кусок масла, буханка хлеба, миска холодного мяса. Она робко поставила всё это перед мужем, но он не мог скрыть своего негодования: «Мясо вечером? Что это значит? Что за новости? Я вовсе не требую этого».

Она извинилась и солгала. Дескать, соседка привезла из деревни такое вкусное мясо и уступила его ей очень дёшево.

«Оно ещё на завтра останется», – добавила она, чтобы избежать повторного выговора, который был бы гораздо более суровым. Но она бы выдержала даже самый суровый выговор. Это была битва, в которой она, безвольная женщина, не могла теперь сдаться ни за что.

Ужин давно закончился, мать уже легла спать, а отец и сын всё ещё работали. Пфаннер был занят составлением статистической таблицы, а Георг никак не мог закончить свои расчёты. Ни один из них не был полностью сосредоточен на своей задаче. Каждый из них пережил сегодня что-то хорошее, и воспоминания об этом снова и снова всплывали в памяти, одновременно приятные и отвлекающие. Пфаннер встретился с заместителем директора, который поговорил с ним и заверил его в добром расположении директора и его собственном по отношению к нему. Директор же, дескать, только и ждет первой возможности, чтобы воздать должное неутомимому усердию и рвению чиновника.

«Необычайные награды за выдающиеся достижения. Можете на это рассчитывать». С этими словами начальник ушел, а Пфаннер продолжил свой путь, охваченный приятным радостным чувством. На что он мог надеяться? На внеочередное повышение? На большое вознаграждение? Это, пожалуй, было бы предпочтительнее. Сбережения Георга неожиданно бы пополнились. В последний день каждого месяца он доставал книжку вкладов из ящика и вносил туда несколько гульденов, которые старательно откладывал из своей зарплаты, чтобы не потерять ни геллера на процентах. Кассир даже смеялся: «Сколько же сегодня, господин чиновник, целый гульден?» Самолюбие Пфаннера страдало от этих насмешек. И теперь он представлял, как бы себя чувствовал, если бы мог положить сотню или даже две и небрежно сказать: «Пожалуйста, запишите это сегодня на счет моего мальчика». Его Георг был бы владельцем, пусть и небольшого, но состояния», и он любил его еще больше, когда думал об этом.

Будущий капиталист в это время держал в руке перо и размышлял. Нет, не о расчётах. Мысли уносили его далеко из пустой, бедно обставленной комнаты, на свежий воздух, где уже зарождалась новая жизнь и приближалась весна, которая тоже не принесет радости. За весной наступит лето, школа закроется, и друзья отправятся на каникулы – кто-то покинет Вену, кто-то просто поедет за город в настоящую деревню, а то и в горы, или в леса, к мерцающим озёрам и рекам, к ревущим водопадам… Только он никогда не покидал унылых улочек предместья, не покидал утомительного, скучного, ненавистного тротуара, о который он рвал обувь и натруживал ноги. И при этом отец без конца повторял: «Учись! Ты выучил? Дети существуют для того, чтобы учиться». Но внутри мальчика что-то кричало: «Не только, чтобы учиться!» Иногда он набирался смелости и говорил: «Остальные дети сейчас на каникулах и не учатся». Тогда отец сердился. «Они что, отличники? Если и есть среди них несколько, то не такие беспечные и рассеянные, как ты, лентяй. У них, может, и нет таланта, как у тебя, но зато есть трудолюбие, железное трудолюбие… вот на что нужны каникулы! Способному человеку они не нужны вовсе, не нужны. А у меня они есть?»

Пфаннер гордился тем, что ни разу не брал отпуск. Между тем, несмотря на всю отцовскую строгость, Георг уже несколько лет наслаждался радостью с наступлением весны. И сегодня был тот благословенный день, когда наконец-то исполнилось его давнее, заветное желание. Он носил в кармане средство, пробуждающее весеннюю радость.

Этажом ниже семьи Пфаннер, на третьем этаже дома напротив, жил сапожник, у которого был соловей. Весной он устанавливал клетку с соловьём на стену под подоконником. Клетка была тесной и узкой, с толстыми прутьями, птице не хватало места и света. Она дивно пела в своём печальном плену. Её сладкие песни звучали не только жалобно и тоскливо, но также ярко и ликующе. Соловей, казалось, упивался своими нежно-манящими мелодиями и был сам опьянён их красотой и великолепием. Звуки, вырывавшиеся из его маленькой груди, наполняли улицу прелестными трелями.

Георг проводил каждую свободную минуту у окна, посылая соловью свои приветы, полные любви. Сапожник, это было легко заметить, не слишком-то и любил прекрасного певца. Будь соловей собственностью Георга, как бы он лелеял и заботился о нем! Он был бы его другом, его благодетелем; он привносил бы весну в его унылую комнату, красоту и поэзию в его унылую жизнь. Он слушал его, и перед ним возникали прекрасные образы: пейзажи в пурпурной зелени новой, молодой жизни, дышащие цветением, залитые светом – всё, о чём он читал и слышал, всё, что он жаждал увидеть, всё, что навсегда останется для него недостижимым.

Так продолжалось до самого Иванова дня, когда соловей перестал петь, и сапожник унес клетку обратно в комнату. Прошлой весной Георг тщетно ждал появления клетки. Должно быть, сапожник отдал соловья, а может быть, он умер, а вместе с ним исчезли и все прекрасные грезы, и тихая, таинственная радость отдаться им и остаться в них.

Но вот, некоторое время назад, серым, морозным февральским утром, Георг, подходя к школе, услышал соловьиное пение, которого ему так сильно не хватало. Он радостно вскрикнул, огляделся, посмотрел на дом – нигде не было видно птичьей клетки, нигде не было открытого окна, из которого могла бы доноситься песня. Звуки были то сильнее, то слабее. Они то приближались, то удалялись, и вдруг Георг громко рассмеялся. Великолепно поющий соловей, обогнал его, остановился, выпустил в воздух очередную трель, прошёл немного дальше, обернулся и теперь шёл к нему навстречу. Его звали Саломон Леви, ему было пятнадцать лет, он носил поношенные сапоги, чёрный кафтан и жёсткую широкополую шляпу. Вдоль его впалых щек свисали из-под шляпы блестящие, угольно-чёрные пейсы.

Боже мой, Саломон!» – воскликнул Георг. – «Что с тобой? Ты что, соловьем стал?» Человек, к которому он обратился, нес поднос на засаленном ремне, который был вдвое шире его самого, и без устали хромал с утра до вечера. взад и вперед по набережной перед Шульгассе. Его товары среди студентов и школяров уже приобрели солидную репутацию и состояли из портфелей, кошельков, зеркал, ножей, цепочек для часов и тому подобного. Молодой торговец также продавал всевозможные игрушки, что, безусловно, привлекало Георга. У него никогда не было игрушек, даже в детстве.

Покупать игрушки – это выбрасывать деньги на ветер, все это ерунда!» – говорил Пфаннер. «Ребёнку с воображением, такому, как мой, это не нужно. Бревно или деревянная лошадка для него – одно и то же; и то, и другое – живая лошадка. Кукла в шёлковой одежде или сапог, завёрнутый в газету, для его фантазии всё равно что живой ребёнок».

Для Георга каждому предмету в витрине Саломона, в которых ему было отказано, было присуще особое очарование. Он никогда не проходил мимо, не испытывая душевной боли, и при любой возможности заводил с ним разговор, чтобы, не спеша рассмотреть и даже потрогать все предлагаемые им сокровища.

«Ах, Саломон,» сказал он однажды, «какой ты счастливый! Тебе больше не нужно ничего делать, кроме как ходить взад и вперёд, и тебе больше не нужно ходить в школу. У тебя так много прекрасных вещей, и ты можешь смотреть на них целый день. Как же ты должно быть счастлив!»

Саломон посмотрел на него с тоской. Как же ошибался Георг! Если бы Саломон принёс все эти «прелести» и даже больше, получил бы за них деньги и смог бы учиться, вот тогда он был бы счастлив!

Теперь они вели ежедневные, пусть и короткие, беседы, ведь Георг знал, что отец почти всегда ждёт его дома с часами в руках, и, если он опоздает на несколько минут, это тяжело отразится на его бедной матери. Какими бы мимолётными ни были встречи двух мальчиков, постепенно между ними возникла крепкая связь. Каждый из них познал страдания: один жалел другого и одновременно завидовал ему. Они с радостью поменялись бы местами в жизни, часто говорили об этом и уже стали добрыми знакомыми с того февральского утра, когда примерный ученик крикнул торговцу: «Ты что, соловьём стал?»

Волна восторга захлестнула его, когда Саломон показал ему небольшой инструмент, размером не больше ореха, в котором дремали все флейтовые ноты соловья. Достаточно было зажать его губами и при помощи языка извлекать сладостные звуки. Ему хотелось бы броситься на колени и умолять Саломона: «Будь добр, будь великодушен, отдай мне соловья!» Но перед его глазами вставал образ отца, который говорил: «Ты сын чиновника, ты не смеешь ничего принимать, ни кусочка карандаша, ни ручки. От одноклассника, от любого человека». И он пробормотал, задыхаясь: «Сколько стоит соловей?»