Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 13)
«Опять этот Мишка, когда же этому придет конец?.. А чего старушке нужно?»
«Чего она хочет, Ваша Светлость? Она хочет умолять за него, и ничего больше».
«О чем она хочет умолять? Просить-то нечего».
«Конечно, нет, я ей всё это сказал, но она хочет умолять, хм». «Напрасно, скажите ей это. Что я теперь! – не могу выйти из дома, чтоб не наткнуться на садовников, которые обнимаются со своими любовницами?»
Доктор откашлялся, и бабушка продолжила: «Он ещё и отца до полусмерти избил».
«Хм-м-м, он ему ничего не сделал и ничего не хотел делать, просто чтобы его мать не убили окончательно».
«И что?»
«Да, Ваша Светлость. Отец, Ваша Светлость, – мерзавец, он напал на Мишку, потому что тот иногда даёт матери своей возлюбленной пару крейцеров».
«Кому?»
«Мать его возлюбленной, Ваша Светлость, больна и лишена средств к существованию, так сказать… из-за того, что её дочь отослали».
«Хорошо, очень хорошо!…Избавьте меня от хлопот о дворне, доктор; я в их дела не вмешиваюсь».
Доктор широким жестом сунул шляпу под мышку, достал платок и тихонько высморкался.
«Так я и скажу старушке, что это пустяк». Он сделал то, что французы называют une fausse sortie, и добавил: «Конечно, Ваша Светлость, если бы это было только из-за отца…»
«Не только из-за отца, он ещё и глаз Янко выколол».
Доктор принял важный вид, так высоко поднял брови, что его толстый лоб чуть не вздулся, и сказал:
«Что касается этого глаза, то он на месте и послужит Янко верой и правдой, как только сойдет отек от полученного удара. Я бы тоже удивился, если бы Мишка смог нанести сильный удар после того, как обошлись с ним гайдуки. Гайдуки, ваша Светлость, жестоко избили его».
«Это была его вина, почему он не последовал за ними добровольно?»
«Конечно, конечно, почему он не последовал за ними? Наверное, потому, что они оттащили его от смертного одра возлюбленной – он тяжело переживал расставание… Девушка, хм-хм, была в другой ситуации, и, как говорили, отец Мишки жестоко избил её перед тем, как ей отправиться в путь. А потом – долгий путь, и человек, хм-хм, который всегда был слаб… неудивительно, что она упала в обморок в пункте назначения».
Моя бабушка слышала каждое слово этих обрывочных фраз, хотя и пыталась сделать вид, что обращает на них лишь поверхностное внимание. «Странная цепь смертей», – сказала она, – «возможно, кара небесная».
«Хорошо», – кивнул доктор, лицо которого, хотя и сохраняло спокойное выражение, постепенно стало багровым.
«Ну, ну, милость небесная, и если небеса уже вмешались, то, может быть, Ваша Светлость предоставит им остальное дело… Я имею в виду, только так!» – вмешался он, отметая свой самонадеянный вывод, – «и всемилостивейше исполнить мольбу этой нищенки», – он небрежно указал на мать Мишки, – «её мольбу». Старуха, стоявшая на коленях, пыталась следить за разговором, но не издала ни единого звука. Зубы её стучали от страха, и она всё глубже замыкалась в себе.
«Чего же она, собственно, хочет?» – спросила бабушка. «Ваша светлость, вы имеете право просить о восьмидневной отсрочке исполнения наказания, назначенного вашему сыну, и я, Ваша светлость, поддерживаю эту просьбу, чьё одобрение послужило бы правосудию лучше, чем сейчас».
«Почему?»
«Потому что преступник в его нынешнем состоянии вряд ли сможет вынести исполнение всего наказания».
Бабушка неохотно пошевелилась и медленно начала спускаться по ступеням портала. Фриц подскочил и предложил поддержать её. Но она жестом отвела его: «Идите в кабинет, – скомандовала она, – Мишка помилован».
«А!» – восхищённо воскликнул верный слуга и поспешил прочь, а доктор осторожно вытащил из кармана часы и тихо пробормотал себе под нос: «Хм-м-м, ещё есть время, казнь, должно быть, только что началась».
Слово «помилован» старушка поняла; она упала на колени и, когда хозяйка подошла, прижалась лицом к земле, словно пытаясь смириться с землей перед таким величием и могуществом. Взгляд бабушки с некоторой робостью скользнул по этому образу воплощённого смирения:
«Встаньте», – сказала она, и – содрогнулась и прислушалась… и все присутствующие прислушались, содрогаясь. Одни – натянуто, другие – с глупым смехом ужаса. До слуха присутствующих донесся ужасный крик. Он, казалось, пробудил эхо в груди старухи, ибо она со стоном подняла голову и пробормотала молитву…
«Ну?» – через несколько минут спросила бабушка подбежавшего, запыхавшегося Фрица.
«К Вашим услугам» – произнес Фриц, и на этот раз вместо милой улыбки ему удалось состроить лишь жалкую гримасу: «Он целует руку, он уже мертв».
«Ужасно!» – воскликнула графиня. – «И это вы называете мирной историей?» «Простите за уловку; иначе вы бы меня не выслушали», – ответил граф. «Но, возможно, теперь вы понимаете, почему я не увольняю со службы благородного потомка Мишки, хотя он, по сути, довольно небрежно справляется со своими обязанностями».
Он целует руку.
Отличник
Мать и сын сидели друг напротив друга за столом, служившим одновременно и рабочим, и обеденным. Одна половина стола уже была накрыта к ужину. Керосиновая лампа с зелёным абажуром ярко освещала стопку учебников, сложенных перед мальчиком. Тетради, которыми он пользовался уже более полугода, выглядели на удивление ухоженными. Наступил конец марта, а через несколько месяцев Георгу Пфаннеру предстояло окончить третий класс с отличием, как и все предыдущие подготовительные и начальные классы. Предстояло! От этого зависело благополучие дома, покой матери по крайней мере, относительный покой, и её ночной сон. Если отцу покажется, что «его мальчик» ленится, ответственность за это будет нести она. Это действовало на мальчика гораздо сильнее, чем самые строгие увещевания и наказания. Он испытывал к матери безграничную любовь и был единственным и неповторимым для этой одинокой, преждевременно состарившейся женщины. Эти двое принадлежали друг другу, понимали друг друга без слов; они, не признаваясь в этом друг другу, заключили негласный договор защиты и доверия против третьего лица, которого втайне всегда считали неправым, даже когда он был прав, потому что в глубине души постоянно восставали против него. Фрау Агнес была бы поражена и, вероятно, возмутилась бы, если бы кто-нибудь сказал ей, что её чувства к мужу давно уже не более, чем смесь страха и жалости. Георг скорее вызвал бы на бой всю школу, чем допустил бы хоть одно неуважительное слово в адрес отца. Но ни мать, ни сын не чувствовали себя комфортно в его присутствии, которое было гнетущим; оно гасило все радостные порывы в самом зародыше. И всё же единственным смыслом жизни этого человека была забота о благополучии своего ребёнка, как в настоящем, так и в будущем.
Фрау Агнес положила работу на колени и посмотрела на часы марки «Шварцвальд» с жестяным маятником на стене рядом со шкафом. Было уже поздно, а муж всё ещё не вернулся со службы. На него навалили слишком много работы, а он и не возражал, и приносил с собой домой ещё больше бумаг, чтобы наверняка угодить начальству и получить следующее повышение по службе. Да, мужчине было тяжело, и вполне понятно, почему он возвращался домой измученным и ворчливым. И мальчик, дорогой, любимый мальчик, тоже мучился. Особенно сегодня. Его щеки густо покраснели, даже голова покраснела, а лоб нахмурился. Он сидел в рубашке с короткими рукавами, облокотившись на стол, уткнувшись подбородком в сжатые кулачки, и беспомощно смотрел в тетрадь. Он уже трижды решал эту математическую задачу, и каждый раз ответ получался разный. И ни один из них, как он понимал, не был правильным. Мать не смела заговорить с ним, чтобы не беспокоить, лишь украдкой бросала на него обеспокоенные взгляды, и снова погружалась в работу, усердно штопая повреждённую подкладку снятой им куртки. Вдруг за дверью послышался шум. Ключ повернулся в замке кухонной двери.
«Папа идёт», – сказала фрау Агнес. «Ты закончил, Шорши?»
«Арифметика не получается». Губы сына скривились, и под светлыми ресницами внезапно показались слёзы.
«Ради Бога, Шорши, не плачь, ты же ведь знаешь – отец…»
Тут вошел отец, и она пошла ему навстречу. На ее робкое приветствие он неожиданно дружелюбно ответил: «Добрый вечер!»
Чиновник Пфаннер был ростом чуть ниже своей жены и чересчур худощав. Одежда свободно болталась на нём. Густые, седоватые, стального оттенка волосы торчали на макушке, словно щётка, а всё ещё чёрные брови выглядели как две широкие, почти прямые линии над тёмными, очень умными глазами. Рот оттеняли пышные, тоже всё ещё чёрные усы, за которыми Пфаннер тщательно ухаживал и которые придавали чиновнику Императорской и Королевской Австрийской государственной железной дороги весьма воинственный вид.
Пфаннер принёс с собой большую стопку бумаг, но он не был раздражен. Он позволил жене снять с себя пальто и мягко, и спокойно сказал: «Принеси еду и выключи лампу на кухне. Она зря горит почему-то. – Продолжай учиться!» – приказал он сыну, который повернулся к нему и смотрел на него робко и испуганно.
«Это так трудно», – пробормотал Георг.
Отец подошёл к нему, стоя за его спиной, произнес: «Трудно, лентяй? Тебе трудно побороть свою лень. Нет ничего сложного для талантливого ребёнка. Ты просто ленивый».
«Я всё сделал», – произнёс Георг, всхлипывая и сдерживая готовые навернуться на глаза слёзы, – «кроме счёта…» Затем его голос изменился, фраза оборвалась пронзительным воплем, и в тот же миг голова мальчика опустилась ещё ниже. Ведь за этим признанием неизбежно последует наказание. Он с тупой покорностью ждал привычного удара маленькой твёрдой руки, которая, словно молоток, должна была опуститься на его ухо и щеку, оставив синяки, которые пройдут только через несколько дней. Но сегодня отец не рассердился. Через некоторое время его рука протянулась к плечу мальчика, указательный палец показал на место в счёте, аккуратно исписанные цифры которого занимали целый лист тетради.