Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 11)

С его отвращением к водке было покончено.

Вскоре после этого, одним воскресным днём, моя бабушка, увлечённая приятной прогулкой по проселочной дороге, вышла из кареты и, прогуливаясь по дорожке между деревьями, увидела идиллическую картину. Она увидела Мишку, сидящего под яблоней на краю поля с маленьким ребёнком на руках. Как и у него, голова ребёнка была в тёмно-каштановых локонах, но его стройное тельце было светло-коричневым, а жалкая рубашонка, едва прикрывавшая его, представляла собой нечто среднее между этими двумя оттенками. Малыш чуть ли не пищал от восторга, когда Мишка подбрасывал его в воздух, и, болтая ножками в воздухе, пытался ткнуть его в глаз вытянутым указательным пальчиком. А Мишка смеялся и, казалось, был не менее забавен, чем мальчонка. За ними наблюдала молодая девушка, тоже смуглая, такая же хрупкая и изящная, словно её колыбель стояла на берегу Ганга. Поверх заплатанной короткой юбки она надела передник, тоже заплатанный, а в нём небольшой запас от початков кукурузы. Затем она сорвала один из них со стебля, подкралась к Мишке и пропустила колосок между его кожей и рубашкой на шею. Он встряхнулся, поставил ребёнка на землю и прыгнул вслед за девушкой, которая убежала от него легко, стремительно, словно в танце; то прямая как стрела, то снова кружа вокруг стога снопов, полная робости, но дразнящая и всегда необыкновенно грациозная. Некая природная грация, конечно, не редкость у наших крестьян, но эти два юных создания в своей безобидной веселости являли собой такое приятное зрелище, что моя бабушка наслаждалась им с истинным удовольствием. Однако ее вид произвел на Мишку и девочку иное впечатление. Оба застыли, словно окаменев, при виде помещицы. Он, сначала спокойный, почти до земли поклонился; она сбросила фартук вместе с колосьями и закрыла лицо руками.

За ужином, на котором, как и на любой другой трапезе, присутствовал двор, состоящий из нескольких бедных родственников и высших чинов графской администрации, бабушка сказала сидевшему рядом с ней управляющему: «Сестра Мишки, нового садовника, кажется мне славной, бойкой девушкой, и я бы хотела, чтобы для малышки нашлось место, где она могла бы больше зарабатывать». Управляющий ответил: «Да, Ваша Светлость, сию же минуту, хотя, насколько мне известно, у Мишки сестры нет».

Насколько вам известно, – ответила бабушка, – это нечто, ваши познания!.. У Мишки есть сестра и младший брат. Я видела всех троих сегодня в поле».

«Хм-хм, – был почтительный ответ, и управляющий прижал салфетку ко рту, чтобы заглушить голос, – должно быть, это была – прошу прощения за непристойное выражение – любовница Мишки и, при всём уважении, их ребёнок».

Невольной слушательнице этой истории становилось всё труднее сдерживаться, и она воскликнула:

«Вы утверждаете, что Вас не было при этих странных разговорах? Откуда же Вы знаете, как передать не только каждое слово, но и каждое выражение и жест?»

«Я знал большинство участников и – будучи немного художником, немного поэтом, как и я сам, – до мельчайших подробностей знаю, как они вели себя и выражали свои чувства в той или иной ситуации. Поверьте, Вашему верному рассказчику, после доклада управляющего моя бабушка испытала прилив гнева и презрения к человечеству. После того немногого, что Вы услышали, Вы не можете сомневаться в том, насколько она была добра и заботлива к своим подданным. Однако в вопросах морали она была строга до крайности, как по отношению к себе, так и к другим. Она часто убеждалась, что не может контролировать моральное разложение мужчин и женщин, но что моральное разложение нравов было необходимо обуздать. Бабушка отправила своего камердинера снова к родителям Мишки. С любовной связью юноши нужно было покончить. Это позор для такого юноши, сказала она, у такого юноши должны быть другие заботы. Мишке, который был дома, когда к ним пришли послы, было стыдно за себя…»

Честно говоря, Вы теперь хотите сказать, что чувствовали то же, что и Мишка?!» – презрительно воскликнула графиня.

«Да, хочу!» – возразил граф. «Да! Я чувствую, словно меня, охватили его смятение и стыд. Вижу, как он корчится от страха и смущения, робко поглядывая на отца и мать, которые тоже не знают, куда деться от ужаса. Слышу его жалобный смех при словах отца: «Сжальтесь, господин камердинер! Конечно, он это прекратит, немедленно прекратит!» Этого заверения было достаточно для благородного Фрица, который вернулся в замок и, довольный превосходным исполнением своей миссии, с обычными коленопреклонениями и обычным смиренно-радостным выражением своей птичьей физиономии, доложил: «Он велел мне поцеловать вашу ручку, он это прекратит».

«Смешно!» – сказала графиня.

«Весьма смешно!» – подтвердил граф. «Моя добрая, доверчивая бабушка считала дело решенным и больше не думала о нём. Она была очень занята подготовкой к грандиозным праздникам, которые ежегодно отмечались в замке 10 сентября, в день её рождения, и которым предшествовали и далее следовали более мелкие празднества. Собиралась вся округа, и завтраки устраивались на зелёном ковре лугов, охота, пиратские пиры, ужины под прекрасными лесными огнями, балы и так далее – всё это радостно сменяло друг друга… Надо признать, наши предки знали в этом толк. Одному Богу известно, какой скучной и унылой показалась бы им наша нынешняя жизнь в замке.»

«Они были знатными господами, – с горечью ответила графиня, – мы же их бедные отцы, удалившиеся от дел и живущие в деревне».

«И бедные матери», – ответил граф с галантным поклоном, который был не совсем любезно принят той, кому он был адресован. Граф, однако, не принял близко к сердцу вызванное им недовольство, а продолжил свой рассказ с явным воодушевлением: «Как бы ни была велика свита слуг в замке, её всё равно не хватало во время праздников, и для этого постоянно приходилось привлекать людей из деревни. Как на этот раз среди них оказался Мишкина любовница, я не знаю; достаточно сказать, что так оно и было, и эти двое, которым следовало бы избегать друг друга, встречались на службе у хозяйки ещё чаще, чем прежде, работая вместе в поле. Он, по поручению, бегал из сада на кухню, она – из кухни в сад – иногда они встречались по дороге и задерживались, болтая четверть часа…»

«Чрезвычайно интересно!» – с усмешкой сказала графиня.

«Если бы мы только знали, о чём они говорили друг другу».

«Ах, как вы любопытны! – Но я расскажу вам только то, что является неотъемлемой частью моей истории. – Однажды утром хозяйка замка прогуливалась по саду со своими гостями. Случайно группа направилась к редко используемой аллее, увитой листвой, и в конце её заметила молодую пару, которая, подойдя с разных сторон, остановилась, словно в радостном изумлении. Юноша, не кто иной, как Мишка, быстро обнял девушку и поцеловал её, на что она спокойно ответила. Раздался взрыв смеха – хохотали и мужчины, и, боюсь, некоторые дамы, которых случай привел стать свидетелями этой маленькой сцены. Только моя бабушка не разделила всеобщего веселья. Мишка и его возлюбленная, конечно же, поспешили прочь. Юноша —, как мне рассказывали, – шутливо парировал граф ожидаемое возражение графини, – подумал в тот момент, что возненавидит свою бедную девочку. Однако в тот же вечер он убедился в обратном, когда узнал, что его возлюбленную с ребёнком отправляют в дальнее поместье графини; два дня пути пешком и для мужчины и, вероятно, были бы тяжелым испытанием, а что уж говорить о женщине, которая к тому же должна была нести на руках полуторагодовалого ребёнка. Это было чересчур!

Более того: «Боже мой! Боже мой!! «О, Боже мой!» Мишка молчал, словно мечтатель, не понимая, чего от него хотят, когда надо было идти на работу. Он вдруг бросил на землю грабли, которые ему дал помощник вместе с оживляющим толчком под рёбра, и побежал в деревню, к маленькой хижине, где живет его возлюбленная с больной матерью, вернее, жила там, ибо теперь всё кончено. Девочка стояла, готовая к путешествию, у постели совершенно парализованной старушки, которая не могла даже положить руку на голову для прощального благословения и горько плакала. «Перестань плакать», сказала дочь, – «перестань, дорогая матушка. Кто вытрет твои слёзы, когда меня не станет?»

Она вытерла ладонями щёки матери, а затем и свои передником, взяла ребёнка за руку, повесила на спину узелок со своими немногочисленными пожитками и прошла мимо Мишки, даже не смея взглянуть на него. Но он следил за ней издалека, и когда батрак, отвечавший за то, чтобы она шла правильной дорогой, оставил её на дороге за деревней, Мишка вскоре оказался рядом, взял у неё узелок, взял ребёнка на руки и пошёл вместе с ней. Рабочие, стоявшие рядом, были поражены. «Что он делает, идиот?.. Он идёт с ними? Думает, что может идти только потому, что он такой глупый?» Вскоре прибежал отец Мишки, задыхаясь и крича: «Ох, святые вы мои! Пресвятая Богородица! Я так и знал – он бежит за своей шлюхой, навлекая на нас всех беду… Мишка! Сынок – мой мальчик!.. Негодник! Дьявольское отродье!» он стонал и ругался попеременно.

Услышав голос отца и увидев, как тот приближается всё ближе, угрожающе размахивая палкой, Мишка бросился бежать, к великой радости мальчика, который закричал: «Горячо! Горячо!» Однако вскоре он понял, что бросил свою спутницу, которая не могла так быстро последовать за ним, повернулся и побежал обратно к ней. Отец уже настиг её и повалил на землю. Разъярённый мужчина неистовствовал, бил ногами и палкой, вымещая всю свою ярость за сына, на беззащитном существе. Мишка столкнулся с отцом, и между ними завязалась жестокая борьба, которая закончилась полным поражением более слабого, младшего. Избитый до полусмерти, истекающий кровью из раны на лбу, он прекратил борьбу и сопротивление. Отец схватил его за воротник рубашки и оттащил прочь. Но бедной маленькой женщине, которая тем временем пыталась подняться на ноги, он крикнул: «Вперёд!» Она молча повиновалась, и даже работники в поле, унылая, равнодушная толпа, сжалились над ней и долго смотрели, как она, шатаясь, брела вместе со своим ребенком, такая беспомощная и совершенно одинокая. Возле замка Мишка с отцом встретили садовника, которого отец тут же назвал «милостивым господином» и умолял проявить терпение к сыну хотя бы на час. Через час Мишка наверняка вернётся к работе; теперь ему нужно было только быстро сходить домой помыться и постирать рубашку. Садовник спросил: «Что с ним? Он весь в крови».