Мария Эбнер-Эшенбах – Божена (страница 9)

Недовольный собой, Хайсенштайн вышел из комнаты. Он слишком торопился. Ему следовало промолчать, пока ничего не рассказывать о своих планах, подождать месяц-два, прежде чем напоминать деловому партнеру о давно назначенной встрече. Он прогулялся по городу и вспомнил, что его ждет работа в конторе. Он пошел в контору и вскоре понял, что не способен написать и двух слов. Наконец, он попытался завязать разговор с Мансюэ, но тот молчал и был подавлен, отвечая на все вопросы односложно.

«Знаете? Маршируют уланы», – произнес как бы между прочим, начальник.

«Знаю» – проворчал Мансюэ, навострив уши, словно прислушиваясь к чему-то вдалеке. «Они идут сюда!» – воскликнул второй приказчик, вскакивая со стула, – «Я слышу музыку!»

Хайсенштайн вышел из конторы и поднялся наверх в комнату дочери. Тихо открыв дверь просторной комнаты, он увидел Розу, растянувшуюся в оконной нише, полусидящую, полулежащую. Она обхватила руками рабочий стол и уткнулась лицом в покрывало. Все ее тело вздрагивало от рыданий, болезненно рвущихся из груди. Охваченный мимолетной жалостью, отец остался стоять у входа, не выдавая никаких признаков своего присутствия. Он пришел, чтобы помешать ей попрощаться с возлюбленным, но теперь подумал: «Оставлю ее в покое! – все равно все скоро закончится».

Стук копыт эхом отдавался по булыжной мостовой, воздух наполняли звуки старинной песни. «Прощай! Прощай, моя любовь!» – кричали они, обращаясь к ее понимающему, бешено бьющемуся сердцу. Роза медленно поднялась, не открывая окна, не выглядывая наружу. Прислонившись к стене, с безвольно опущенными вдоль тела руками, она стояла неподвижно, задыхаясь от рыданий, глядя вниз. И вот теперь темная, горячая волна крови поднялась к ее лицу… Теперь он прошел мимо. – И теперь она серьезно и многократно кивала, словно кто-то вопросительно манил ее и ответил: Да! – Да, конечно! И, словно в знак протеста, прижала обе руки к груди. Ну и что? Это что, свидание?!

..Хайсенштайн шумно захлопнул дверь, все еще держась за ручку.

Роза обернулась, увидела отца и, с криком и распростертыми объятиями, бросилась к нему. Она упала перед ним на колени и вцепилась в него, прижимая губы к его рукам и умоляя его со слезами и рыданиями: «Отец, отец, отдай меня ему!»

Но та, пускай даже небольшая жалость, которую он мог испытывать к существу, которое ему сопротивлялось, исчезла. То, что она все еще надеялась, что все еще верила, что сможет добиться своего, что все еще пыталась – это только раздражало его. Разве он тот человек, который меняет свое решение? Разве он уже прежде не принимал столько поспешных решений себе во вред просто потому, что когда-то шел на уступки? И она верила в то, что он уступит сейчас, когда речь шла об исполнении желания всей жизни, об успехе тщательно подготовленных и долгожданных планов? Возможно, он не проявлял к ней достаточной строгости; она недостаточно боялась его. Он не позволил себе поддаться вспышке гнева; он просто оставался непреклонен: она должна подчиниться. Смысл всего сказанного им был таков: вы будете жить с нелюбимыми, и забудете любимых.

Нежные и мягкие чувства тоже не были для неё преобладающими. Она редко испытывала желание молить о прощении. Сегодня на кону стояло всё её счастье, и старая поговорка «Нужда учит молиться» оказалась для неё верной. Она умоляла смиренно и горячо; но, как и он не отступил от своего решения, так и она осталась непоколебима в своём решении: «Я выйду замуж только за своего возлюбленного».

«У меня печальная жизнь», – сокрушалась она. «Ты никогда не был ко мне добр, а другие были злыми и лживыми. В конце концов, я отдала своё сердце незнакомцу – разве меня можно за это винить? Разве не твоё безразличие подтолкнуло меня к этому? Будь хоть теперь отцом, прости меня, помни, если я сделала что-то не так, то это наполовину твоя вина. Прости меня, отец, и оставь меня в покое. Ты знаешь, что я всю жизнь была упрямой. И попроси доброго Иосифа, чтоб он подождал всего несколько лет. И он женится на доброй Регуле. Она соглашается со всем, что ты прикажешь, она не такая непокорная, как я. Вознагради её за послушание всем своим имуществом. Я ничего не хочу, я отрекаюсь от всего – просто дай мне своё благословение – просто скажи: ступай с миром…».

«В пучину страданий!» – воскликнул Хайсенштайн. «Ты понимаешь, чего просишь? Знаешь ли ты, что такое нищета жалкого военного хозяйства? Кочевые переезды из деревни в деревню… Брак без очага, дом, который ты не можешь содержать, дети, которых не можешь вырастить? А он… думаешь, он захочет тебя, если ты придешь к нему без гроша в кармане? Он будет дураком, если возьмет тебя так, да еще и бессовестным вдобавок. Итак, нет! И ни слова больше об этом: покорись!»

Она все еще шевелила губами, но больше не произнесла ни слова. Слезы высохли, и она мрачно посмотрела на отца, который уже стоял у двери. Затем ее внезапно охватило всепоглощающее чувство. Она бросилась за ним и прижалась к его груди. Он спросил: «Ты в здравом уме… ты послушаешься?» Она ничего не ответила; она отстранилась от него, еще раз страстно поцеловав его. Час спустя она передала, что он, возможно, позволит ей провести остаток дня в своей комнате, и ее просьба была удовлетворена. Фрау Наннетта следила за происходящим, и несколько раз она прокрадывалась мимо двери Розы и подглядывала в замочную скважину за тем, как Роза, сидящая за своим маленьким бюро, раскладывала вещи по ящичкам.

Весь дом наполнила гнетущая духота, как перед бурей. «Хозяин» ворчал, Божена расхаживала взад-вперед с обеспокоенным выражением лица, Мансюэ был в скверном настроении и ссорился на улице с павлином Бернхардом, который сам провоцировал ссору. Без всякой причины он становился все более резким в разговоре с охотником и наконец пробормотал что-то вроде «жалкий негодяй». А Бернхард ответил: «Не смей язвить, ты не умеешь жить». На что Мансюэ воскликнул: «Мне все равно! Даже если я не скажу, кто ты, ты все равно им остаешься». Ссора наверняка переросла бы в драку, если бы присутствовавший при этом приказчик графа не оттащил охотника и не сказал: «Оставь его в покое, какое тебе дело до этого старого бунтаря!»

Сегодня двери дома закрыли раньше обычного. Все обитатели спешили разойтись по комнатам. Фрау Наннетта расхаживала по своей, в ее голове роились странные мысли и надежды. Она была недальновидна, ее амбиции были недостаточно высоки. Она видела в лейтенанте фон Фейзе лишь наставника, лишь реформатора, способного избавить Регулу от ее несколько диалектной речи. А теперь оказалось, что он мог бы освободить ее, избавить от постоянного, тревожного присутствия падчерицы; при умелой поддержке она, возможно, даже смогла бы содействовать воссоединению влюбленных даже вопреки желанию отца.

Возник бы непримиримый конфликт. Хайсенштайн отрекся бы от своей блудной дочери, а Регула унаследовала бы все права, от которых бы отказалась Роза. Фрау Наннетта чувствовала головокружение, когда все эти мысли проносились в ее голове. Так близко, так достижимо было исполнение ее самых смелых, самых дерзких желаний, и как она до сих пор совершенно не осознавала этого. Драгоценная, уникальная, никогда не повторяющаяся возможность обеспечить своей дочери единоличное владение домом и всеми его богатствами на будущее могла бы быть упущена. Взволнованная как никогда в жизни, она забралась на кровать и погасила свет. Но о сне не могло быть и речи. Она лежала, погруженная в угрюмые размышления, ее сердце бешено колотилось. В камине завывала буря, а снаружи она бушевала вокруг дома, забрасывая песком окна, так что они дребезжали, и ветер ударялся о ворота, так что они трещали. Черепица срывалась с крыши и с грохотом разбивалась о мостовую. Фрау Наннетта завернулась в одеяло и механически прошептала вечернюю молитву.

Как она себя чувствует? Становится ли её хрупкое воображение более гибким и воплощает ли оно её мечты? Ей кажется или она действительно слышит скрип входной двери на ржавых петлях? – Она открывается с трудом, медленно —и тут же буря снова ее захлопывает. Наннетта встаёт и спешит к окну. Ночь темная, ни одной звезды невидно. Четыре керосиновые лампы, предназначенные для освещения площади, дают скудный свет. Она прислушивается, всматривается в ночь, ей хотелось бы иметь глаза совы, чтобы пронзить тьму. Теперь она смотрит в луч света, отбрасываемый одной из ламп на пол, и тут вперед выходит фигура – фигура в белом плаще для верховой езды – она, кажется, поддерживает и направляет вторую… На мгновение они становятся отчетливо видны, затем исчезают в темноте. Наннетта узнала их… И ее совесть взывает к ней: Предотврати вред – спаси дом от позора. Вставай! Вставай! Если она разбудит мужа… – одно слово, крик с его стороны возвратят заблудшего ребенка. Еще есть время – исполни свой долг! Какой долг?!… Подготовить будущее для своей дочери, вот ее долг!…

Проходят минуты, знаменательные минуты. Судьба дарует ей последнюю передышку, чтобы она собрала силы для доброго дела. Она позволяет им ускользнуть, не будучи обнаруженными. Легкая карета мчится по булыжникам, искры летят под копытами лошадей. – Но в воздухе все неподвижно, неподвижно вокруг, ничего не слышно, кроме звука, который исходил от уезжавшей кареты. этой каретой и ее Пребывая в лихорадочном ознобе, Наннетта прислушивается. Она жаждет вызвать бурю, чтобы заглушить грохот колес, который мог бы разбудить ее мужа, разрушить ее надежды прямо сейчас… Беспокоиться бессмысленно! Буря лишь вдохнула новую жизнь; она усиливается, и в своей ярости поглощает слабый звук, который земля посылает ей через воздушное царство. На следующее утро, когда Божена принесла ему завтрак в комнату, первым вопросом Хайсенштайна был: «Как Роза?»