Мария Эбнер-Эшенбах – Божена (страница 10)

«Все тихо, наверное, еще спит», – ответила служанка.

Он вскричал в ярости: «Спит – в восемь часов?! Что это еще за новости!…Неужели у принцессы столько свободного времени? Разбудите её. Пусть придет сюда».

Прошло четверть часа. Роза не пришла, Божена ничего не сказала. Ребенок болен? – Чепуха! От борьбы с прихотью не заболеешь. Такое бывает в романах, а не в реальной жизни. Или, может быть, она притворяется больной? Это стоило бы увидеть! Он быстро шагает по коридору, вверх и вниз по лестнице. Путь из его комнаты в комнату дочери кажется бесконечным. – Настоящий лабиринт, думает он, этот дом. Он бы перестроил старое здание, если бы небеса даровали ему сына. Но уж как есть! – Он не пойдет на такие крайности ради зятя. Он никогда не займет место его ребенка, каким бы почетным ни было его наследное имя.

Хайсенштайн свернул за угол узкого коридора, ведущего в комнату Розы, и с удивлением обнаружил, что дверь лишь приоткрыта. Он вошел; Розы там не было – кровать была нетронута, ящик письменного стола, где она обычно хранила свои маленькие сокровища, был открыт, но, казалось, ничего не пропало, и ключ был в замке. Хайсенштайн закрыл ящик и вынул ключ. «Как всегда, небрежная и забывчивая!» – проворчал он, но его охватил необъяснимый страх. Он поспешил к жене; она сидела за пианино, давая дочери урок.

«Вы уже видели Розу?» – спросил он, пытаясь изобразить безразличие.

«Нет, сегодня нет», – ответила госпожа Наннетта, позеленев, как барон Мюнхгаузен, и тут же повернулась к Регуле, поклявшись, что никогда не перепутает ту и эту, несмотря на их кажущееся сходство. Хайсенштайн выругался и вышел. Он, должно быть, сошёл с ума, даже подумав об этом. Куда ещё могла пойти Роза, кроме как в церковь, на раннюю мессу, чтобы помолиться о смирении, кротости и терпении, в которых она так отчаянно нуждается! – Вот и всё. Как он не догадался об этом сразу? … Самое простое и естественное объяснение всегда находится в самом конце.

Вероятно, она уже вернулась, а если нет, он подождет ее в комнате и примет без суровости. В целом, он решает быть к ней более снисходительным в будущем. Ее вчерашнее обвинение, каким бы несправедливым оно ни было, задело его и требует хотя бы опровержения, порицания. В коридоре Божена встретила своего хозяина; она была в отчаянии – бледная как смерть. «Ее нет!» – воскликнула она, – «ребенок пропал!»

«Молчи, дура!» – завопил он, – «Роза дома – в своей комнате, должно быть, дома», – и он во второй раз вошел в комнату. Божена знает: он ошибается! И все же уверенность, которую проявляет ее хозяин, пробуждает в ней проблеск надежды; но она обманчива; как быстро она гаснет. Они стоят в комнате ребенка… она пуста. Божена снова сокрушается: «Она пропала!» И старика внезапно охватывает ужас от осознания того, что он потерял дочь.

Мгновенно его мучения требуют жертву, которую он мог бы обвинить в случившемся. В ярости, подобной звериной, он нападает на Божену и сбивает её с ног. Она падает, как срубленное дерево, не сопротивляясь. «Так ты о ней заботилась?» – кричит он, полубезумно, и повторяет без остановки: «Так ты о ней заботилась?» Она не вздрагивает под его железным кулаком, не поднимается, ничего не чувствует, не знает, что сказать, кроме: «Вот так я о ней заботилась!» Он хватает её зажатые руки и поднимает на колени. «Ей же пришлось пройти через твою комнату, не так ли? … А ты лежала, прижав ухо к полу, и ничего не слышала, ничего не видела, лежала как колода! … Ты спала, пока она уходила, – ты! ты! Та, которая называла себя её приёмной матерью… Настоящая приёмная мать! Настоящая няня! Примерная служанка!» Божена лежала на полу сломленная, почти теряя сознание… на коленях перед ним. Когда он произнес слова: «Ты спала…», ее глаза смотрели на него с благоговением безумия, а затем с отчаянием и стыдом. Из ее груди вырывались жалкие стоны и всхлипы. – Сонная? И он в это поверил?…О, суровый правитель, безжалостный господин, перед которым все трепещут, которого называют непрощающим, который наказывает за малейшую оплошность, как за

непростительную ошибку… Он даже не намекает на ее вину! Он не верит, что она способна на то, что сделала. Он обвиняет ее, но не бесчестит ее так, как следовало бы – как она того заслуживает, как она сама себя обесчестила!

В ярости он даже не может представить, что она натворила – она хуже, чем может себе представить любой человек! … Он обвиняет её в небрежности. Сна, которого у неё больше нет – сна невинности, честности и чистой совести! Горе Божене – она покончила с собой – она никогда не оправится от этого! Столкнувшись с её безграничным отчаянием, Хайсенштайн немного успокоился. Он открыл стол Розы, ища письмо или прощальную записку, которую она могла оставить ему. Он нашёл лишь небольшой клочок бумаги, который раньше не заметил, и на нём было написано: «Я ухожу к нему без гроша».

Таков был её ответ на вопрос отца: «Думаешь, он возьмёт тебя без гроша?» Он скомкал бумагу и бросил её на пол. Божена схватила её, прочитала, и, придя в себя, распахнула шкаф и с поспешностью обыскала его:

Ничего!» – воскликнула она с болью, – «О, Боже мой, ничего не пропало, кроме одежды, которая была на ней, и её лёгкого пальто… Так она покидает отцовский дом – так моё дитя, моя жизнь, всё моё уходит в большой мир!» Хайсенштайн приказал ей замолчать. Он пришёл в себя. Два часа спустя он сидел в почтовой карете, следуя тем же маршрутом, что и уланы. «Если кто-нибудь спросит обо мне», – сказал он на прощание, – «я поехал с…» – как же трудно ему было произнести это имя! – «с Розой в Вену». Это всё, что вы знаете. Вы понимаете?»

«Вы понимаете», – сказал он, но смотрел только на свою жену. Он был уверен в благоразумии своей служанки.

7

В тот день Божена не позволяла себе ни минуты отдыха. Не было ни одной комнаты, от подвала до чердака, которую бы она не осмотрела придирчивым взглядом, аккуратно и умело приводя их в порядок. Она мыла и подметала, вычищая своего самого ненавистного врага – пыль, из самых потаенных уголков, а вечером с удовлетворением смотрела на свою работу. Это было последнее, что она сделала для дома, которому преданно служила восемнадцать лет. Затем она пошла в контору, к Мансюэ. Он был один; молодые господа уже закончили работу на сегодня. «Чем я могу Вам помочь?» – спросил приказчик с нарочитой сдержанностью, подчеркивая достоинство. После того вечера в «Зеленом дереве» он стал несколько сдержаннее по отношению к Божене. «Я хотела попросить Вас», – сказала служанка, протягивая ему небольшой пакетик, завернутый в бумагу и перевязанный шерстяной ниткой, – «сохранить мою сберегательную книжку в целости и сохранности». Он попытался скрыть своё изумление и небрежно произнёс: «Как это я сподобился такой чести? Ваши деньги больше не в безопасности?»

«Пожалуйста, будьте так любезны, сохраните это для меня», – ответила она, протягивая руку, в которую он нерешительно вложил свои длинные пальцы.

«Заранее благодарю вас, господин Мансюэ. Спасибо вам за всё». И она ушла. Она покинула его прежде, чем он успел остановить её и в полной мере осознать своё беспокойство, вызванное эмоциональным тоном её голоса. Только сейчас он задумался, только сейчас его охватило тревожное беспокойство, что она была одета для путешествия, несла сверток и сумочку. «Она тоже уезжает?» – пробормотал он себе под нос с болезненной иронией. Он хотел бы сначала поговорить с ней. Он никогда раньше не заходил в её комнату, но теперь он пошёл туда. На его стук никто не ответил, и всё же он вошёл. Посреди комнаты стоял упакованный чемодан; на крышке неумелая рука белой масляной краской написала имя «Божена Духа».

Перед ним стояла служанка и смотрела на него тоскливыми глазами. Она идет за своим ребенком. Верно, – подумал Веберляйн. – И я рад, что у нее хватило духу освободиться от этой собаки, Бернхарда. Очень рад. И горячая слеза навернулась ему на глаза. Он оглядел сводчатую, выбеленную комнату, где все дышало чистотой. Так вот где жила Божена. Там стоит ее огромная кровать с белоснежным покрывалом, рядом с ней – ярко раскрашенный сундук, который принадлежал ей и, который она привезла из родной деревни. У окна – ее рабочий стол, на подоконнике – куст розмарина, который она вырастила из маленькой веточки; над дверью – резное изображение Христа, на голову которого она возложила небольшой венок из цветов поверх тернового венца. О, Божена! – Если бы она сделала это с человеком, а не с Богом… Если бы она превратила шипы жизни в цветы для человека… он бы почувствовал себя богом. Мансюэ опустился на табурет, оперся локтем на чемодан, головой – на руку и задумался о том, как он бодр и как он стар! Вряд ли Божена обратила бы на него внимание. Он слишком мал для нее, она слишком большая для него. Но если бы он вырос на полботинка выше, или – на целый ботинок, если бы, кроме того, стал красивым, а это могло бы произойти и без чуда, ведь столько есть на свете красивых людей! Тогда… Кто знает, что бы тогда произошло?

Он бы непременно последовал своему истинному призванию – стал бы солдатом и выделывал бы такие же трюки верхом, как этот шельма – Фейзе сегодня ночью; он бы сделал это, он уверен, что смог бы это сделать!