Мария Эбнер-Эшенбах – Божена (страница 11)

Но как бы ни была хороша девушка «Утешение взора», хоть она и прекрасна… Он знает другую – он бы сделал ее своей госпожой, возложил бы к ее ногам лавры, носил бы ее всю жизнь на своих сильных руках… Обнимая ее, он был бы самым счастливым человеком.

Так маленький Мансюэ восторженно размышляя о любви, славе и блаженстве, присел рядом с вещами Божены, как бедный пёс рядом с брошенной одеждой своего хозяина.

Красивый Бернхард сидел в своей комнате, изо всех сил пытаясь написать письмо, что доставляло ему немало хлопот. Он отложил ручку, затем снова взял ее в руки, словно ожидая, что она сама собой начнет писать и закончит письмо, адресованное его любимой Вильгельмине, в котором говорилось о любви, о враждебной судьбе, о самоотречении и доверии. Но ручка, чье измученное перо уже жалобно ощетинилось, не хотела оказывать ему эту милость. Напротив, она вела себя так упрямо, что ему пришлось смириться с необходимостью заточить перо снова. Отвлекшись от происходящего, он одобрительно оглядел комнату. Она была завалена всякими мелочами, и, если бы не две винтовки, охотничий нож и щетка для сауны, висящие на стене, можно было бы подумать, что находишься в комнате старой горничной, а не молодого охотника. Там же висела гитара на синем ремне, силуэты и новогодние открытки в золотых бумажных рамках, а также множество других безвкусных безделушек из воска и фарфора.

Он подточил перо, как мог, и продолжил писать письмо. Послышавшиеся на лестнице бодрые шаги прервали утомительное занятие охотника. Он быстро бросил незаконченное письмо в ящик, вскочил и поприветствовал высокую женщину, переступившую порог, словами ликования: «Я не смел и надеяться, что ты придешь сегодня!»

«Не радуйся», – ответила Божена, и его поразил темный огонь, пылавший в ее глазах, и отвратительный жест, которым она его оттолкнула. Два шага, и она подошла к столу, положила на него шелковый платок, молитвенник, кольцо и сказала: «Я пришла только за тем, чтобы вернуть то, что ты мне дарил. Между нами все кончено. Я ухожу».

Что ей взбрело в голову? – подумал Бернхард, сделал безразличное выражение лица и спросил: «Ты уходишь? А почему? И куда?»

Она молча пожала плечами; он не выдержал ледяного взгляда, который она на него бросила, и отвернулся. Гнев и обида переполняли его. Она, конечно же, узнала про какую-то интрижку; поэтому она злится и угрожает уйти от него. Мысль о том, что она действительно может это сделать, даже не приходила ему в голову. Солнце скорее погаснет, чем ее любовь к нему, он скорее потеряет веру в себя, чем в ее верность. Просто надо быть осторожнее, надо оставаться невозмутимым! – Лучше всего было бы поймать ее в ее же собственную ловушку. «Подожди!» – крикнул он ей, «ты так от меня не уйдешь. Кто отдает, тот должен получить тоже взамен. Забери все, что ты мне дарила.»

Он подошел к ящику и уже собирался открыть его, когда вспомнил о лежащем внутри письме к своей «возлюбленной Вильгельмине», надпись на котором крупными буквами едва ли ускользнула бы от пристального взгляда Божены. Он покраснел и опустил протянутую руку. «Оставь это себе», – сказала она, – «у меня не будет больше возлюбленного, которому я могла бы это отдать!» Как странно резко звучал ее голос, какая решимость исходила от интонации, и какая тоскливая печаль – от ее лица, ее осанки и всего ее существа! Можно ли быть одновременно такой сильной и такой нежной, обладать душой героя и сердцем женщины?

Слабого человека, обладавшего такой огромной властью, впервые охватил страх, что она вдруг может восстать против него. И когда он увидел Божену, тихо и спокойно идущую к выходу, он окликнул её: «Останься! … Что с тобой? … Что я тебе сделал?»

«Ничего, – ответила она. «Оставь меня в покое, я спешу».

«Останься! – Я хочу… – Умоляю тебя!» Он последовал за ней, обнял её и крепко прижал к себе. Он видел, как она дрожит и невыразимо страдает, но нежность эгоиста сродни жестокости. Не обращая внимания на сопротивление Божены, он целовал её в губы и шептал: «Я люблю тебя! … Останься со мной, Божена! … Почему ты не хочешь?»

Она вырвалась из его объятий; её щёки горели, и она тяжело дышала.

«Разве ты не понимаешь? – сказала она. – Всё кончено. Я избавляюсь от тебя навсегда, ибо я проклинаю тот час, когда в первый и в последний раз была счастлива, благодаря тебе».

«Прокляла?!» Это слово пронзило его до глубины души, задев его мужское самолюбие. Он издал крик настоящей боли, и, услышав его, она поняла, что её сердце всё-таки не совсем избавилось от любви к нему. Внутри неё пробудилось нежное волнение, бледный проблеск прежних чувств. И хотя ей хотелось уйти, она не могла уйти от него, молча, как ей хотелось.

Она схватила его за руку и, склонив голову, чтобы посмотреть в его упрямое опущенное лицо, тихо и быстро произнесла: «Ты завладел каждой мыслью в моем мозгу и каждым вздохом в моей груди. И что ты со мной сделал? … Я стала менее достойной из-за тебя – ты приучил меня ко лжи и обману, и я пренебрегла своими обязанностями ради тебя… Молчи!» – приказала она, когда он попытался ее перебить, – «Я ни в чем тебя не виню, ни в чем – во всем, во всем… дело только во мне! Возможно, ты не можешь поступить иначе… Но я могла бы поступить иначе, и я согрешила в десять раз больше, ибо согрешила против своей собственной природы. Это могло продолжаться некоторое время – человек подобен пьянице, но наступает час, когда он трезвеет… Он настал для меня, это ужасно и поэтому я должна уйти; и поэтому, Бернхард, я прощаюсь с тобой».

И снова она обернулась, и снова он отрезал ей путь. Всё в нём – его страсть, тщеславие, непокорность – восстало против разлуки с ней.

«Я не отпущу тебя!» – закричал он. «Я созову весь дом, побегу к твоим хозяевам и скажу им, что ты собираешься сбежать!»

«Не побежишь», – сказала она, снова обретя полное спокойствие и самообладание. С распростертыми объятиями она встала перед дверью. «Я свяжу и закую тебя в кандалы, если ты будешь мне угрожать, клянусь своей бедной душой: свяжу. Справлюсь я с тобой или нет, если захочу – как ты думаешь? Хочешь ли ты испытать позор, когда тебя завтра найдут в таком виде и услышат, что тебя связала женщина?»

Разгневанный и пристыженный, Бернхард отступил назад. Нет, сила против Божены была бесполезна, и всё же: он не мог её потерять! Она была слишком ценна для него. Если её можно вернуть, то только добротой и смирением – что ж, пусть он проявит доброту и смирение! Он бросился к ней, рыдая, поцеловал подол ее платья и, сжав руки, умолял: «Останься со мной, Божена!»

Но голос, за которым она бы последовала, и который звал бы её из бездны ада, утратил своё прежнее волшебство. Его скорбь всё ещё трогала, всё ещё сотрясала сердце Божены, но он больше не мог сломить её волю. На тоскливый крик возлюбленного она не могла ответить ничем, кроме мучительного «Прощай!». Затем он в последний раз посмотрел на неё – испуганный, вопрошающий, ожидающий – и, наконец, понял, что всё кончено. Он вскочил; задыхаясь и стеная, бросился на кровать и уткнулся головой в подушки. Божена бросила на него последний взгляд и вышла из комнаты.

Господин Хайсенштайн вернулся из трехдневного путешествия в крайне мизантропическом настроении. Когда фрау Наннетта сообщила ему о бегстве Божены, он ничуть не удивился. Он молчал и оставался безмолвным. Наннетте пришлось прибегнуть к утонченным приемам, которыми обладают любознательные женщины, чтобы выведать у мужа хотя бы скудный рассказ о пережитом. В конце концов она узнала лишь то, что Роза получила надлежащее жилье и что полк Фейзе двинулся в Венгрию. «Теперь ему придется жениться на ней, больше ничего не остается…» – сказала Наннетта, пристально глядя на мужа. Он был занят сортировкой бумаг, которые достал из встроенного в стену железного шкафа, служившего для хранения ценностей и семейных документов. Из большого количества пожелтевших листов он выбрал свидетельство о браке своей первой жены и свидетельство о крещении Розы и разложил их на столе. Наннетта предложила положить остальное «в архив», как она высокопарно выразилась, но неблагодарный муж лишь ворчливо ответил: «Ладно!»

Он достал из шкафа тонкий пакет, на конверте которого была надпись: «Материнское наследство моей дочери Розы», и вернулся к столу. Госпожа Наннетта последовала за ним, изо всех сил стараясь сохранить мягкое выражение страдания, и с глубоким вздохом – звук ликования и триумфа, вырывавшийся из ее груди, несмотря на все ее попытки подавить его, – она повторила: «Теперь ему придется жениться на ней; у него нет другого выбора». Пренебрежительно, не глядя на нее, Хайсенштайн ответил: «Конечно». Это ее обеспокоило. Неужели все закончится счастливо для своенравной дочери? Страх Наннетты перед таким исходом на мгновение пересилил ее страх перед мужем.

С мрачной и несколько насмешливой дружелюбностью она сказала (пока она говорила, в левом уголке ее рта дергался нерв, словно дрожащий птенец в гнезде): «Вы меня прощаете, полагаю? … Вы меня благословляете, полагаю?» Он вздрогнул. «Я?!» – прогремел он и так сильно ударил кулаком по столу, что чуть потолок не обрушился, и фрау Наннетта чуть не упала в обморок. О, боже! … Он выглядел точно так же в тот незабываемый всплеск гнева, когда так безжалостно раздавил хрупкий росток ее мужества, что от него остались лишь болезненные ростки… Наннетта вдруг почувствовала странную слабость в коленях и искренне поверила, что вот-вот рухнет. Но этого не произошло, потому что ее муж кратко выразил желание побыть наедине: «Убирайся!» И она тут же отступила