Мария Эбнер-Эшенбах – Божена (страница 13)

Прошло несколько минут, прежде чем совершенно ошеломленный мужчина смог заговорить, и тогда, дрожащим от ярости голосом, он пригрозил Мансюэ: «Если ты еще раз посмеешь выступать в роли посланника этой женщины, я выгоню тебя из дома с позором!»

Мансюэ посмотрел на него с необычным выражением лица и, после паузы, во время которой он, казалось, спокойно обдумывал ситуацию, сказал: «Хорошо».

Год спустя, примерно в то же время, появилось еще одно письмо от Божены, в нем опять было письмо Розы. На этот раз Божена была очень краткой; в ее строках содержалось лишь приветствие господину Веберляйну и настоятельная просьба немедленно отправить ей часть ее сбережений по почте. Мансюэ

немедленно позаботился об этом, хотя на это ушло несколько часов. Господин Хайсенштайн, полный нетерпения, только в десятый раз спросил его, когда тот наконец вошел, раскрасневшийся от волнения, в шляпе и пальто, покрытых снегом.

«Где ты был?» – рявкнул на него хозяин. – Что ты делаешь, убегая в обеденный перерыв, до открытия почты?» Мансюэ молча вошел в свою стеклянную кабинку, набросал несколько строк на принесенном с собой листе, затем подошел к господину Хайсенштайну, разложил лист на столе перед ним и сказал: «Вот мое письменное заявление об увольнении. Я не хочу ставить Вас в положение, когда Вам придется выгонять меня отсюда с позором. А вот», … он положил на заявление письмо, – «письмо, которое пришло сегодня утром, и я должен передать его своему хозяину, то есть Вам».

Хайсенштайн попеременно смотрел то на приказчика, то на сложенный лист бумаги, на котором узнал почерк своей дочери. Его словно ударило током, но он сохранил спокойствие и ответил: «Я отказываю Вам в просьбе об увольнении. Вы у меня на службе и должны подчиняться». Он встал и показал приказчику на его место: «Садитесь! … Садитесь!…» – повторил он, и Мансюэ выполнил его приказ. «Пишите!»

Мансюэ взял перо.

«Пишите: Нижеподписавшийся запрещает в будущем любое дальнейшее давление на него, которые его долг запрещает ему пересылать адресату. Подпись – Мансюэ Веберляйн, приказчик.»

,Мансюэ задрожал всем телом, на лбу выступил холодный пот, но он писал, а Хайсенштейн продолжал диктовать: запрещает ему…»

«Мансюэ?!» – воскликнул он, вскакивая, – «Я должен это подписать?… Вы думаете, я это подпишу? – эту наглую ложь?!» Он схватился за голову обеими руками; лицо его было бледным, как мел.

«С блаженством и восторгом, – крикнул он так громко, что каждое слово было отчетливо слышно в соседней комнате, где работал господин Шиммельрайтер, – «с блаженством и восторгом каждый знак памяти и доверия, которые я получаю от нее, от бедной Розы, переполняют меня. А правда – это то, что я ей пишу,», – добавил он тише, – «а Вы даже этого не позволяете; ибо считаете, что имеете право запретить это. А именно, даже сегодня. Поэтому я и хочу подать в отставку». Он указал на заявление и, как сумасшедший, убежал в свою комнату, где с нетерпением принялся опустошать шкафы со своими вещами.

Целый час в кабинете царила такая тишина, что Шиммельрайтер встревожился и испугался. Что делает старик? Заснул ли он? Потерял ли сознание? Шиммельрайтеру хотелось бы посмотреть, но ему не хватило смелости. Наконец, он услышал, как его окликнули, и в следующее мгновение он предстал перед своим начальником.

У него были покрасневшие глаза, и он выглядел странно старым и печальным. Он протянул приказчику небольшой листок бумаги и попросил написать на нем: «Возвращаю от имени моего директора. Шиммельрайтер». Хайсенштайн сам сложил и запечатал листок поверх нераскрытого письма Розы и сказал: «А теперь адрес!» Шиммельрайтер принялся за работу, запечатал письмо и стал ждать.

«Ну?» – воскликнул хозяин. «Чего ты ждешь?»

«Адрес», – кратко произнес приказчик.

«Да, именно он. Госпоже фон Фейзе – жене лейтенанта, в Сеге, недалеко от Арада, в Венгрии. Написал?»

«Так точно!».

Хайсенштайн поднялся: «Ступай немедленно на почту и отправь!» Но он пожалел о своем приказе, как только тот был отдан. Окинув подозрительным взглядом подчиненного, он взял письмо и положил его себе в карман. «Ничего страшного», – сказал он, – «я все равно, пойду мимо почты…» Шиммельрайтер подал шляпу и пальто, а потом смотрел вслед своему господину, который медленно и сгорбившись шел по площади в снежную метель. Где его гордая осанка? … Что стало с этим человеком? – подумал он.

Когда Мансюэ пришёл в кабинет нём, чтобы забрать свои войлочные туфли, которые он там оставил, и взять из ящика некоторые из своих драгоценных вещей – перочинный нож, который когда-то подарила ему Божена, небольшой мешочек, связанный для него Розой, и, наконец, последнее военное руководство, – он увидел на своём столе заявление об увольнении. Вдоль нижнего края документа, очень мелким и смущённым почерком Хайсенштайна, были написаны слова: «Не может быть принято. Скорее, я прошу моего самого верного слугу терпеливо пережить со мной и хорошие, и плохие времена. Х.».

Мансюэ разрыдался: «Он прощает меня, старого осла! – А не своего бедного ребёнка!… О, человеческое сердце!»

В следующем письме, полученном Мансюэ от Божены, имя Розы не упоминалось. Молодая женщина была больна. Она преждевременно родила мальчика, который прожил всего несколько часов, и с тех пор так и не смогла полностью оправиться. Божена не произнесла ни слова жалобы; она сообщила своему старому благодетелю о последнем событии в семье и попросила его прислать ей оставшуюся часть сбережений.

Примечание переводчика:

* Хиджра – это переселение пророка Мухаммеда из Мекки в Медину. На этом событии основан мусульманский календарь, иначе календарь по хиджре.

9

Наступило лето 1847 года. В доме Хайсенштайнов состоялось великолепное торжество по случаю шестнадцатилетия Регулы. В нем принял участие «весь город», за единственным исключением – приказчика Веберляйна, которому помешала сильная головная боль в тот момент, когда его пригласили к столу. Было произнесено множество прекрасных тостов в честь благородных родителей именинницы и самой именинницы. Однако самый красивый тост произнес адвокат Венцель, который провозгласил Регулу «юной надеждой старого дома», а ее родителей – «гордостью города» и пожелал ей долгой и достойной жизни, насколько это вообще возможно на земле.

Все разошлись поздно вечером, в десять часов, глубоко тронутые и воодушевленные. На следующий день Хайсенштайн отправился в путешествие в Вену и вернулся неделю спустя в необычайно радостном настроении в сопровождении Йозефа Фробурга. Когда молодой человек появился в гостиной, тщательно одетый, в ожидании семьи, фрау Наннетта приветствовала его со смесью ненависти и любви, зависти и доброжелательности, которую чрезмерно любящие матери испытывают к своему будущему зятю. Он получит в наследство ее самое драгоценное сокровище; для него она родила и вырастила самое прекрасное создание!

Умная женщина впервые в жизни потеряла дар речи, когда Йозеф Фробург низко и почтительно поклонился ей, и Хайсенштайн успел представить и поприветствовать его самым простым способом, сказав: «Это моя жена, а это моя дочь. Приятного пребывания у нас, мой мальчик».

«Очень приятно!»

Иосиф поднял взгляд на Регулу и тут же снова опустил глаза. Первое впечатление, которое она на него произвела, не было благоприятным, Наннетта не могла этого не заметить; но она утешала себя надеждой, что ее интеллект это перевесит.

«Ужин!» – воскликнул Хайсенштайн; «Я действительно голоден!»

Они вошли в столовую, и Иосиф занял свое место рядом с Регулой. Сама Наннетта, которая всегда доверяла своей дочери все хорошее, была поражена тем, как тонко та реагировала на ход мыслей гостя, одновременно преуменьшая свои собственные способности. Когда он заговорил о последнем фарсе Нестроя*, она умело перевела разговор в нужное ей русло, и мягко подвела к «Орестее» Эсхила, ее философскому значению и политической цели. Он говорил о красоте дунайских разливов, она плыла оттуда к островам торговых сообществ, называя каждый из них. Он говорил о смерти своей матери; она говорила о скорби вселенской. Он рассказывал о «перевороте», совершенном швейцарскими радикалами; она перевела на разговор об Уицилопочтли, так звали ацтекского бога войны.

Наконец, взаимопонимание между молодой парой стало настолько полным, что дальнейшие обсуждения показались излишними. По крайней мере, для гостя, который с тех пор хранил молчание. В начале ужина его взгляд время от времени застенчиво и оценивающе останавливался на угловатой фигуре Регулы, на ее желтоватом лице и таких же желтых прядях, словно приклеенных к вискам, ни один волосок не выбивался из прически; теперь же он упорно оставался прикованным к скатерти. Иосиф бледнел все больше и больше и, наконец, был вынужден признать, что чувствует себя плохо.

Хайсенштайн тут же встал из-за стола и проводил своего гостя, который, казалось, с облегчением вздохнул, покидая столовую, и перемещаясь в приготовленную для него гостиную. Рано утром перед домом его уже ждала почтовая карета, и Йозеф, одетый в дорожную одежду, предстал перед Хайсенштайном.

«Простите меня, Вы друг моего отца, – простодушно сказал юноша, – но… я все обдумал, я еще не чувствую готовности к браку. Я считаю, что поступаю честно, сразу же признаваясь Вам в этом».