Мария Эбнер-Эшенбах – Божена (страница 14)

«Зачем спешить? – удивленно спросил Хайсенштайн, – узнайте больше мою Регель. Она из тех женщин, которым любой мужчина может доверить свое счастье без всяких опасений».

«Я в этом убежден, – ответил Йозеф, – но сомневаюсь, что ее счастье будет в безопасности в моих руках».

Хайсенштайн посмотрел на него и покачал головой: «Будь честен – она тебе не понравилась», – сказал он с таким выражением безнадежной печали в голосе и с таким жестом сожаления, что Йозеф, тронутый этим, взял старика за руку и сжал ее. Хайсенштайн похлопал его по плечу: «Что ж, я возлагал на тебя большие надежды. Но этому не суждено сбыться».

Так закончилась последняя попытка Хайсенштайна осуществить свою давнюю мечту. Мансюэ тщетно пытался утешить его, уверяя, что найдет десять женихов для его дочери и двадцать желающих взять его фамилию. «Никого не осталось, кому бы я хотел ее предложить!» – возразил Хайсенштайн. «Думаешь, одного будет достаточно для меня? – Тогда пусть все закончится. Я понимаю, тот, кто мне подходит, не возьмет Регель!» Он впал в тупую меланхолию, из которой лишь изредка вырывались вспышки гнева против разрушительницы всего, что он еще мог считать счастьем. Долгое время Мансюэ не осмеливался упоминать о Розе. Хотя он получил обнадеживающий ответ на свой настоятельный вопрос о благополучии молодой женщины, Божена также сообщила ему, что была вынуждена пообещать своему молодому господину, что больше не будет писать письма в дом Хайсенштайна. Достаточно было просьб и попыток к примирению; сам он больше не желал слышать ни о каком общении.

«Я давно этого боялся», – подумал Мансюэ. – «Он офицер; он не хочет терпеть бесконечные унижения. Что же теперь делать, Боже мой!… Если ничего не предпринять, то вся надежда на примирение будет потеряна навсегда. Все зашло так далеко, что помочь нам мог бы только один человек: госпожа Наннетта. Она должна будет выступить посредником между отцом и дочерью. Она хозяйка дома и руководит своим престарелым мужем. Он перестал уже ей сопротивляться, сначала из-за безразличия, а позже из-за бессилия. В результате этих соображений ради Розы, Мансюэ опустился до своего рода демонстративной вежливости по отношению к ненавистной хозяйке. Он больше не убегал, видя ее издалека, и не отворачивался при встрече. Он стоял неподвижно, вытягивался в струнку и торжественно приветствовал ее. Однажды он даже умудрился, с улыбкой, которая, по его мнению, была дружелюбной, но на самом деле оказалась ужасной, сказать: «Сегодня очень холодно? … Вам нравится мерзнуть?…» На этом всё закончилось! – Ни за Орден Марии Терезии! Ни за вечное блаженство! Поэтому он попытался снова, на этот раз обратившись к Хайсенштайну, и больше не получил яростного отказа. Старик ответил с мучительными сетованиями, с глубокой жалостью к себе, что не может простить – что долг запрещает это. С неисчерпаемым терпением, с непоколебимым рвением Мансюэ снова и снова начинал появляться, молить о пощаде – это было и оставалось тщетным.

Старик встревожился, погрузился в свои раздумья и меланхолично повторял: «Не надо, добрый Мансюэ. Не сердись на меня, но… не надо». Именно в таком состоянии 1848 революционный год застал некогда столь энергичного Хайсенштайна. События мартовских дней вырвали его из той беззаботной жизни, которую он вел некоторое время. Его охватил новый интерес. Два месяца либеральная партия считала его своим сторонником; с 15 мая он стал ее заклятым противником.

Мансюэ, разумеется, не говорил ни о чем, кроме избиений, побоев и попрании свобод. Подобно тому, как «бунты пекарей» в Вене были подавлены при покойном императоре Франце, так и эта «гнусная революция» должна была быть прекращена, революция, спровоцированная исключительно несколькими членами низших сословий и полудюжиной студентов «из чистого, проклятого высокомерия». Шиммельрайтер же, напротив, выступал за создание учредительного Рейхстага с одной палатой в качестве переходного этапа к европейской республике. Он подписал «Конституцию» и поклялся, что только с тех пор, как начал подписываться на эту газету, он по-настоящему понял, что значит иметь политическое сознание.

Однажды, читая вслух газету нескольким благоговейным слушателям в трактире, он описывал, как «на трупе глобальной детской игры в „национальность“ в конечном итоге нужно водрузить флаг объединяющего космополитизма», когда Мансюэ, вошедший незамеченным, выхватил у него газету и вызвал его на поединок на шпагах и пистолетах. Шиммельрайтер заявил, что не может принять этот вызов, и целых две недели Мансюэ отвечал ему лишь презрительным молчанием. Между ними царила ожесточенная вражда, пока славные новости из Италии не успокоили их страсти. Когда Радецкий* триумфально въехал в Милан, в офисе было достигнуто примирение, и два столпа семьи Хайсенштайн снова встали плечом к плечу в трогательной гармонии. В сентябре того знаменательного года в Вайнберг приехали знакомые Наннетты: граф и графиня Рондсперг, родители ее бывших воспитанниц. Граф оставил свое имение в результате довольно серьезных конфликтов, в которые он был вовлечен своими же крестьянами.

Вдали от них он хотел дождаться возвращения старых времен и восстановления прежних, единственно «законных законов». До тех пор господам оставалось лишь наблюдать, как они будут жить без него. Сразу после прибытия графа и его жены в Вайнберг, Хайсенштайн и Наннетта отправились в гостиницу «Зеленое дерево», где остановилась знать, и настойчиво предложили им сменить неудобное жилье на ночлег, который Хайсенштайн предоставил им в своем доме.

Предложение было принято с подчеркнутой дружелюбностью. На следующий же день граф и графиня в сопровождении одноглазого камердинера и страдающей подагрой горничной вошли в комнаты, которые были устроены по их вкусу. И, конечно же, с не меньшим осознанием оказываемой ему благосклонности, чем Рондсперг вошел в дом купца Леопольда Хайсенштайна. По-своему, торговец вином показал себя нищему дворянину не менее гостеприимным, чем потомок мастера-ткача из Грабена* был к правителю половины известного мира в то время. Во время пребывания Хайсенштайна дом никогда не пустовал, и он принимал гостей своих гостей с той же учтивостью, которую оказывал им самим. Фрау Наннетта поочередно принимала в свое сердце своих бывших учеников, баронессу фон Ваффенау и президента фон Хорски. Первый приехал из ее имения Галушка, второй – из Вены; первый привел с собой четырех невероятно шумных мальчиков в возрасте от семи до двенадцати лет, второй – только ее чопорного, немногословного мужа. Все они пришли навестить пожилую пару и выразить свою благодарность и хвалу своей дорогой бывшей гувернантке и ее благородному мужу. Иногда фрау Наннетта чувствовала, будто у нее отрастают крылья.

Однако истинную, хотя и не безупречную, радость Хайсенштайн находил только в одном госте: Рональде, сыне графа, которому было поручено подготовить почву для возвращения отца и восстановить добрые отношения между замком Рондсперг и деревней. Он навещал его время от времени, и его присутствие всегда было для Хайсенштайна болезненным праздником. Со смесью зависти и восторга он смотрел на красивого, серьезного молодого человека и думал: «Если бы только ты был моим сыном!»

В то время как в Венском императорском сейме и Франкфуртском парламенте обсуждалась отмена дворянства, некоторые его члены, просто в силу принадлежности к этому классу, наслаждались давно утраченным домашним уютом в царстве респектабельного среднего класса. Графиня с благодарностью и смирением приняла гостеприимство Хайсенштайна и проявления преданности Наннетты, чувствуя, что получает больше, чем может когда-либо отплатить. Граф с благодарностью принял все почести и вознаградил их – как он считал, щедро – лишь изредка произнося мимолетные слова признательности. Весной Рональд приехал забрать своих родителей обратно в Рондсперг. Граф позволил себе убедиться, что «его подданные» достаточно наказаны его отсутствием в течение зимы, и решил вернуться к ним с еще большей готовностью, поскольку крестьянский судья через Рональда сказал ему, что пустой замок казался ему и его верной пастве большим фонарем без света.

Попрощавшись, Рональд снова повернулся к Хайсенштайну, взял его за руки и сказал: «Я никогда не смогу отплатить Вам за то, что Вы для нас сделали, – но я бы отдал всё, чтобы хотя бы попытаться». Наннетта и Регула услышали эти слова. Их взгляды встретились, как молния. «Что ты имеешь в виду?» – спросила одна. «Это было бы моим самым заветным желанием», – ответила другая. «Рональду двадцать три, тебе семнадцать. Он – знатный, но бедный, ты – простолюдинка, но богатая… Очень богатая, благодаря моей заботе, дитя моё…» В голове дочери виноторговца возникли амбициозные мысли. Однако её мать в уединении оттачивала все возможные интонации полушепотом произнесенных слов: «Моя дочь, графиня Рондсперг».

Тем временем революция неумолимо продолжалась. Беспорядки толпы в Вене, гражданская война в Венгрии, Октябрьские дни, отъезд императорской семьи в Оломоуц*, дезертирство чехов из Рейхстага и – параллельно с этими событиями – в Вайнберге: установка черно-желтого флага* на доме Хайсенштайна и исполнение перед ним «гусеничной музыки»; принудительное выдворение некоторых горожан из комнаты высокопоставленных лиц в «Зеленом дереве» за то, что господа объявили «Слованку Липу» клубом негодяев; создание славянско-германской партии против космополитичного Шиммельрайтера; открытие того, что Вайнберг на самом деле называется Винограды, и что это настоящий позор, что на протяжении поколений на местном языке там говорили только ремесленники и слуги. Наконец, к Веберляйну была направлена делегация, обращавшаяся к нему как к Пану Ткадлечеку* и настоятельно призывавшая его вернуть имя, которое, по его мнению, носили его богемские предки, в их честь.