Мария Эбнер-Эшенбах – Божена (страница 16)

«Иди, мой добрый Мансюэ, приведи мне дитя Розы», – умолял Хайсенштайн.

Веберляйн поцеловал руку своего господина, и тут вошла фрау Наннетта. На ней был халат из пожелтевшего шерстяного муслина и чепчик с лентами цвета морской волны. Жалкое зрелище, подумал писарь.

«Жена, – сказал Хайсенштайн своей жене, которая нежно расспрашивала его о самочувствии, пока он смотрел на Мансюэ, – он едет за Боженой и Розочкой. Ты не против?»

Наннетта прикусила губу и ответила, заверив его, что немедленно принесет завтрак и рада, что муж хорошо выспался; это было видно по его свежим глазам. Мансюэ подумал про себя, что это смелое заявление, ведь глаза были впалыми, а усталые веки полузакрытыми.

«Я прощаюсь с вами прямо здесь, милостивая госпожа», сказал Веберлейн, «я хочу уехать до полудня».

«Куда вы так спешите?» – спросила Наннетта. «Да почему бы и нет…» – она помолчала, – «Божена сама найдет дорогу без вас». «Прощайте, милостивая госпожа!» – воскликнул Мансюэ, его голос дрожал от гнева, и он выскочил за дверь, как пуля. Но, уже проверив чемодан и оплатив место в почтовом фургоне, он вошел в комнату Наннетты, в широкополой шляпе в стиле Валленштейна и с необычайно большим зонтом в руках, без предупреждения. «Милостивая госпожа!» – сказал он, каждое слово было острым, как бритва, «я надеюсь вскоре представить внучку дому ее деда. Тогда она будет принята в отчий дом ее матери. Лично Вами, милостивая госпожа. Из чувства чести, из уважения к согражданам, ради душевного спокойствия мужа, Вы это сделаете.

Нос Наннетты, всегда первый и обычно единственный краснел на ее лице, горел, сейчас, как тлеющий уголек.

«Я сделаю так, как правильно для моего мужа,» – сказала она, – «ни больше, ни меньше».

«Все, что вы делаете, правильно, – воскликнул Мансюэ, – а именно для него, поправляя – или, скорее, ухудшая – себя и свое дело».

«Что мне позволено сделать, будет сделано». «Что вы хотите, то и будет сделано!»

«Хотеть и мочь – для меня, господин Веберляйн, одно и то же».

Грудь Наннетты приподнялась, она быстро вздохнула. «Пожалуйста, не поймите меня неправильно. Мне небезразлично», – сказала она с настойчивостью, – «уважение людей и душевное спокойствие моего мужа. Но… есть разница между хорошо воспитанной дочерью и непослушной. Я не понимаю, почему ребенка следует награждать за то, что его мать… сбежала».

«О, госпожа директор!» – воскликнул Мансюэ, его голос был одновременно умоляющим и угрожающим, – «исполняйте свой долг!»

«Прежде всего, я хочу исполнить свой долг перед дочерью, – заявила Наннетта. – «Родительский долг – это первостепенный долг».

Мансюэ отступил на несколько шагов назад. «О, госпожа директор!» – повторил он и, после короткой паузы, продолжил с поистине дьявольской улыбкой:

«Когда я думаю о том, сколько тяжких преступлений и сколько мелких бесчинств было совершено и совершается ежедневно во имя родительского долга, я благодарю Бога за то, что меня никогда не охватывало чувство необходимости исполнять такие обязанности, и что я могу умереть без потомства».

Примечания переводчика:

* Пан Ткадлечек – кадлечек – (Tkadleček, т. е. маленький ткач) – полуромантическое, полудидактическое произведение в прозе на чешском языке, которое можно назвать маленьким романом. Лудвик Ткадлечек и его милая, Адлечка…

* НЕ́СТРОЙ (Nestroy) Иоганн Непомук (7.12.1801, Вена – 25.5.1862, Грац), австр. комедиограф, актёр, театральный деятель. Родился в семье состоятельного адвоката. Не завершив юридич. образования в Венском ун-те, в 1822 дебютировал как оперный певец (партия баса) в Венском придворном театре; пел на оперных сценах Амстердама, Брюнна (Брно), Граца. С 1826 оперный и драматич. актёр; в 1831 окончательно оставил оперу; как острохарактерный комедийный актёр играл в театрах венского предместья, в «Леопольдштадтер-театер» в Вене (с 1847 «Карлтеатер»; в 1854—60 – также его директор и владелец). Сыграл свыше 800 ролей; гастролировал в Берлине, Гамбурге, Мюнхене, Праге.

* Фуггеры – банкиры королей, самые богатые банкиры Европы. (швабский род, принадлежавший к высшей знати и проживавший в Аугсбурге с 1367 года. Хотя долгое время считалось, что род Фуггеров угас в 1494 году, но ветвь «Фуггеры лилии», существующая и поныне, получила мировую известность благодаря торговой корпорации, которую основал Якоб Фуггер Старший (†1469 г.).

* Черно-желтый флаг – Флаг Австрии из союза с Венгрией в середине 19 века (у Венгрии флаг был другой.)

* РАДЕ́ЦКИЙ (Radetzky von Radetz) Йозеф (2.11.1766 – 5.1.1858, Милан), австр. военный и гос. деятель, фельдмаршал.

10

Через четыре недели после отъезда Веберляйна пришло от него письмо из Арада. В нем он сообщал, что ему пока не удалось найти никаких следов тех, кого он искал. Он просил опубликовать во всех австрийских газетах обращение к Божене с настоятельной просьбой вернуться в Вайнберг.

«Это был бы скандал!» – заметила Регель. Наннетта ценила тонкое чутье своей дочери, и всякий раз, когда Хайсенштайн говорил: «Объявление, добрая женщина, Вы договорились о публикации объявления в газетах – через Венцеля, не так ли? Вам нужно только спросить его… Вы это сделали, дорогая?» – она застенчиво поворачивала голову и отвечала: «Это должно произойти завтра».

И каждый раз Хайсенштайн доброжелательно кивал ей в знак благодарности и говорил: «Когда объявление будет напечатано, я хотел бы его прочитать».

Иногда он выражал желание посоветоваться с Венцелем по поводу своего завещания. Но врач категорически запрещал впускать кого-либо, с кем больной мог бы обсудить деловые вопросы, и Наннетте приходилось отказывать адвокату в приеме – как бы это ни было больно для её чувствительного сердца. Кстати, Хайсенштайн больше не настаивал на своем желании; оно обычно забывалось, также как возникало. Год подходил к концу, а вместе с ним и жизнь больного старика. Его мысли начали путаться; он больше не различал свои фантазии и реальность. Каждый день он говорил Шиммельрайтеру, что скоро приедет его внучка. И обычно уверял приказчика, что обязан предстоящей радостью своей жене, которая всё устроила для возвращения Божены.

«И Божена принесет мне ребенка», – таинственно прошептал больной. «Моя жена разместила обращение в газете; пожалуйста, прочитайте его мне, умоляю вас». Шиммельрайтер ничего не слышал об этом обращении, так как письмо Мансюэ ему не доставили. Не зная, что делать или говорить, он брал газету и пробормотал несколько слов, на которые старик, однако, погруженный в свои мечты, больше не обращал внимания. Он лежал спокойно день и ночь, не отрывая глаз от двери, и время от времени говорил: «Разве это не шаги Божены? – Кажется, я слышал, как она приближается».

Он умоляюще смотрел на Наннетту: «Наверняка кто-нибудь должен пойти и

встретить её. Возможно, она уже забыла дорогу». Эта тоска мужа по ребёнку его нерадивой дочери очень смущала Наннетту, и Регель ясно давала понять, что она чувствует себя обиженной и надеялась быть лучшей подругой для отца. Примерно в Новый год Шиммельрайтер получил письмо от Мансюэ из Клаузенберга. Веберляйн болел там четыре недели, но, тем не менее, ни на минуту не забывал о цели своей поездки. Он писал, делал много запросов, посылал много гонцов и, наконец, узнал так много, что посчитал возможным предположить, что Божена уже едет домой с ребёнком. Конечно, вероятно, у нее не было «ни гроша за душой».

«Вероятно», – завершалось странное послание Мансюэ, – «она не доставит неудобств ни одной другой почтовой лошади, кроме двух, которые есть у каждого человека. Надо просто отдавать команды по очереди то одной, то другой ноге. Божена взялась за дело; Божена доведет его до конца». Что меня действительно задевает и раздражает, так это то, что старая полевка (Hypudaeus arvalis,* самый опасный грызун) в конце концов оказалась права, и мне было бы лучше сидеть у печи, чем, как и сейчас, бродя здесь, вблизи Самоса, пока у меня не поднялась температура и в кармане не появилось известие о том, что птички, которых я искал, уже упорхнули.

Шиммельрайтер старательно скрывал от госпожи Хайсенштайн содержание письма. Утром она поговорила с врачом, который был крайне обеспокоен и объяснил, что силы пациента слабеют. Наннетта мягко сообщила дочери о заключении врача. Регула оставалась спокойной и невозмутимой. Как всегда, пытаясь подбодрить мать, она сказала: «Странно, сегодня отцу, кажется, стало лучше». Однако Наннетту это не успокаивало. Беспокойная, как маятник, она расхаживала взад и вперед между своей комнатой и комнатой мужа. Регула неоднократно уговаривала ее не волноваться, так как это никому не пойдет на пользу и повредит ей самой. Она посоветовала матери выйти на улицу хоть на некоторое время; свежий воздух успокаивает нервы. Следуя этому совету, госпожа Хайсенштайн медленно подошла к зеркалу и, притворяясь спокойной и заботливой, надела шляпу. Затем вбежала горничная и позвала к больному, который внезапно потерял сознание.

Наннетта и ее дочь поспешили в комнату Хайсенштайна. Сиделка и Шиммельрайгер

суетились вокруг обреченного. Одного взгляда на лицо мужа было достаточно, чтобы Наннетта вздрогнула и закричала служанке и слуге: «Доктора! Священника!» Они убежали, оставив открытой входную дверь.