Мария Эбнер-Эшенбах – Божена (страница 17)

А в этот момент через большую площадь прошла высокая женщина в рваной одежде со следами долгого путешествия. На руках она держала спящего ребенка, бережно завернутого в тонкое одеяльце. Усталыми шагами она направилась к старому дому и медленно поднялась по лестнице. Ее лицо просветлело, когда она посмотрела на темную обшивку входа, ее взгляд встретил знакомые комнаты. Словно оживившись, она прошла по длинному ряду комнат и, наконец, остановилась, с бешено бьющимся сердцем, перед спальней своего старого хозяина. Оттуда слышны были шорохи и торопливые шаги, тревожные вопросы и шепот, тяжелые стоны больного… Она толкнула дверь и вошла.

С ужасом и изумлением взгляды всех присутствующих обратились к странной женщине, к ней протянулись руки, и вдруг раздался тонкий, словно от смертельного страха, вопль: «Божена!» «Божена!» – беззвучно и прерывисто повторил из глубины комнаты второй голос, и, поддерживаемая Наннеттой и Регель, фигура старика приподнялась с подушек кровати. «Господин!» – воскликнула женщина с криком боли, глядя на его страдания, и опустилась на колени у порога. «Ближе… ближе», – прошептал он, и Божена, собрав последние силы, поднялась, шагнула вперед, положила ребенка у изножья кровати и рухнула. Никто не подумал прийти ей на помощь; все застыли на месте.

Больной долго и пристально смотрел на ребёнка, с любовью. Он был мал для своего возраста и обладал такими совершенными пропорциями, что каждое движение его тела ласкало глаз. Здоровье расцветало на его нежных, румяных щеках, а полнота жизни сияла в глазах, которыми он с удивлением, сквозь смех и слезы, смотрел на незнакомое окружение. Наконец, старик отвёл взгляд от ребёнка и устремил его на свою жену, взгляд был полон невыразимой благодарности. И Наннетта задрожала до глубины души, когда этот уже почти погасший взгляд встретился с её взглядом, и когда умирающий мужчина сказал ей: «Это счастье – я благодарю тебя за него. Будь благословенна за него».

Тень скользнула по его лицу: «Сирота!..» – выдохнул он, и тяжелая слеза скатилась по щеке. Внезапно он очнулся; в нем зажглась искра прежней силы, он поднял голову и повернул ее к Регуле… Его рука, которая так долго оставалась неподвижной, указала на ребенка. «Твой священнейший долг!» – властно крикнул он своей бледной дочери… «Ты меня понимаешь?!..» С этими словами он откинулся назад. Его грудь снова поднялась – и его страдания закончились.

Почтовый фургон, доставивший Мансюэ обратно в Вайнберг, проехал через ворота в тот самый момент, когда парадная процессия, сопровождавшая Хайсенштайна к месту его последнего упокоения, направилась к кладбищу. Когда Веберляйн вошел в старый дом, оттуда уже вынесли тело его покойного господина. Приказчик воспринял эту новость с ужасом. Он опоздал! Он не успел пожать старику руку и спросить: «Что случилось с вашей внучкой?» В бешеной спешке Мансюэ побежал на кладбище. Церковная церемония еще не закончилась, когда он прибыл туда; он прорвался сквозь собравшуюся толпу и направился к тому месту, откуда увидел мерцающие огни и голубоватые клубы ладана, поднимающиеся в чистый зимний воздух. Могила над его господином еще не была «закрыта». Рядом с молящимся священником, опираясь на руку графа Рональда, стояла Наннетта, с измученным лицом и едва держалась на ногах. Рядом с ней была Регула, спокойная, напряженная, с плотно сжатыми суровыми губами. А позади неё, возвышаясь высоко над ней: – Кто?!… О, Боже, милосердный: – Кто?! Это великая, это… была прекрасная Божена. Рядом с ней, прижавшись к её руке, стояло маленькое, милое создание – Мансюэ пришлось собрать все силы, чтобы не выкрикнуть вслух трогательное имя. Маленькая Роза! – воскликнул он про себя с тоскливым ликованием. Во время завершения скорбной церемонии он ни разу не взглянул на ребёнка, а когда всё закончилось и присутствующие знакомые окружили Наннетту и Регулу, чтобы выразить соболезнования, он подошёл к Божене, возле которой остался только Шиммелрайтер. Она поприветствовала его серьёзным кивком, а он, чьё сердце, тем не менее, было достаточно мягким, чтобы растаять, встал перед ней, напряжённый и угловатый, как светлячок, и, долго глядя на свою возлюбленную, сказал: «Вы сильно изменились».

«Я поседела», – ответила Божена, вытаскивая из укрытия маленькую Розочку, полностью запутанную в складки ее юбки, и поднимая ее на руки.

«Не совсем поседела, скорее, это как перец и соль», – сказал Мансюэ, и когда Божена заверила его, что он, наоборот, выглядит так же, как и семь лет назад, он равнодушно произнес: «Говорят».

Шиммельрайтер часто рассказывал позже, что Мансюэ показался ему тогда очень возбужденным. В нем можно было увидеть трудную борьбу между болью и радостью, и в то же время стремление не раскрывать больше, чем он считал совместимым со своим мужским достоинством. «Но я», – продолжила Божена после паузы, – по-прежнему бодра, как и прежде, и прошу Вас, передайте этой женщине, что то, что для нее делают две другие служанки, я делаю одна, и я также присмотрю за ребенком; пока я здесь, у нее не будет хлопот. Прошу вас, господин Мансюэ, замолвите за меня словечко, чтобы мне разрешили остаться вместе с ребенком здесь».

«Это излишне,» ответил приказчик, «она с удовольствием Вас примет. Она свою выгоду знает».

Медленно шли они позади толпы, которая расходилась во все стороны, пока все не покинули кладбище. Мансюэ постоянно поглядывал на ребенка, который, прижавшись головой к шее Божены, моргал ему с озорством, свойственным только шестилетней девочке. «Вы будете еще долго нести ребенка вот так?» – спросил приказчик и, повернувшись к Розе, ворчливо добавил: «Вы знаете, что это позор – сидеть на руках в таком возрасте?»

«Снега много, – извинилась Божена, – а она не тяжелее куклы».

«Возможно», – ответил Мансюэ. «Во что Вы с ней ввязались?»

«Она маленькая, это правда», – сказала Божена.

«И немая к тому же», – добавил Мансюэ. После этого девочка разразилась громким смехом и закричала изо всех сил: «Я не немая! – и я могу ходить… И я хочу ходить прямо сейчас, Божена. Возьми на руки этого непослушного человечка, чтобы он снова стал хорошим».

Божена была очень встревожена этим неуместным замечанием своей воспитанницы и велела ей замолчать. Но Мансюэ она сказала: «Надеюсь, ты не будешь злиться на глупого ребенка».

На что он величественно ответил: «Не позволяйте ей смеяться над Вами». Шиммельрайтер, однако, поцеловал руку маленькой девочки, свисавшую с плеча Божены, словно очарованный. Группа молча добралась до дома. Перед воротами Божена поставила свою легкую ношу; она остановилась, скрестила руки и некоторое время молча смотрела на дом.

«Кто здесь теперь живет?» – наконец спросила она, преодолев первоначальное колебание.

«Очень многие, – ответил Мансюэ, – у нас в Вайнберге нехватка жилья. Окружной администратор, граф, уехал в 1948 году. А наш знакомый, его охотник… – Мансюэ повернул голову и так пристально уставился на один из каменных столбов ворот, словно там происходило что-то неслыханное, – он женился на горничной графини и получил охотничьи угодья неподалеку…» – «Неподалеку?» – повторила Божена. «Но он давно уехал, говорят, ему там не повезло, – продолжил Мансюэ. «Поэтому граф отправил его в одно из больших владений, которые у него в Богемии. Бернхард живет там под надзором главного лесничего, который не терпит никаких шуток… по крайней мере, так говорят. По крайней мере! Я знаю все это только по слухам…»

«Значит, в Богемии», – пробормотала Божена себе под нос.

«Да, у него высокий пост. Говорят, он чаще пьян, чем трезв, но я не буду говорить о нем плохо. Говорят, он бьет свою жену; ну, это их дело. Кстати, это не удивительно. Эта избалованная старая дева ему точно не подходит. Ему нужна была нормальная жена, которая бы держала его в узде».

Посланник фрау Хайсенштайн, вызвавший Мансюэ и Шиммельрайтера в гостиную, где им должны были зачитать завещание, о котором они еще не знали, прервал их разговор. Оба приказчика попрощались и последовали за госпожой. Войдя, они застали Наннетту, которая очень настойчиво – как утверждал Мансюэ, очень настойчиво – пыталась удержать графа Рональда, желавшего уйти. С горько-сладкой улыбкой она дала ему понять, что было бы бестактно так спешно покидать скорбящую семью человека, которого он знал. Рональда наконец убедили остаться, но он не мог скрыть, насколько неуместным ему казалось его присутствие в доме в тот момент.

Они сели за стол. Доктор Венцель зачитал завещание Хайсенштайна. В нем покойный назначил свою единственную дочь, Регулу Хайсенштайн, единственной наследницей всего своего состояния. Право пользования имуществом оставалось за его верной женой, Наннеттой Хайсенштайн, на всю жизнь. Было завещано несколько крупных наследств. Шиммельрайтер получил щедрое наследство, а Мансюэ – королевскую долю. Кроме того, ему была предоставлена квартира на первом этаже дома для свободного пользования до конца жизни. Хайсенштайн тепло отзывался о своем «самом верном слуге», советуя жене и дочери высоко ценить его и не принимать важных решений без его совета.

Пока доктор Венцель торжественно зачитывал этот раздел завещания, Мансюэ, казалось, становился все меньше и меньше, и наконец так низко опустился, что его голова, наклоненная вперед, оказалась на одной линии с краем стола, и никто из присутствующих не мог видеть его лица. Далее следовали несколько положений в пользу городских бедняков, кульминацией которых стал приказ о немедленном закрытии купеческого бизнеса после его смерти и запрете продажи фирмы при любых обстоятельствах. С Леопольдом Хайсенштайном торговый дом прекратил свое существование. Завещание было написано семь лет назад, и с тех пор ни одно слово не было изменено, не было ни малейшего дополнения. Час спустя граф Рональд попрощался с дамами. Мансюэ и Шиммельрайтер проводили его до кареты, а затем отправились на долгую прогулку по проселочной дороге. Они вернулись домой только с наступлением ночи. Все это время они шли почти молча бок о бок. Когда они уже переступили порог дома, Шиммельрайтер произнес: «Да-да, вы теперь великолепная пара, и я тоже очень подходящая».