Мария Эбнер-Эшенбах – Божена (страница 19)

Через год после смерти Хайсенштайна его вдова вела последнюю неравную борьбу. Однажды вечером доктор объявил, что останется на ночь в доме. Регула молча и тревожно расхаживала взад-вперед, постоянно пытаясь взять себя в руки. Всякий раз, когда она подходила к постели матери, та гнала ее прочь: «Потому что, – шепнула больная Божене, – это слишком тяжело для нее». Словно по негласному соглашению, около десяти часов домочадцы собрались в комнате, примыкающей к спальне фрау Наннетты. Лампа стояла на столе, а Регула сидела на диване, вязала крючком что-то очень тонкое и замысловатое, постоянно считая петли. Справа от нее доктор занял свое место, положив обе руки на подлокотники кресла, и с приятным вниманием смотрел на свои толстые, богато украшенные перстнями пальцы, выставленные на всеобщее обозрение.

Священник, который восемь дней назад по её просьбе совершил над больной обряд последнего причастия, Мансюэ, сидевший, сгорбившись, как крошечная точка, на маленьком угловом диване, и Шиммельрайтер, уже немного похрапывавший, находились в дальней части комнаты. Около полуночи послышался громкий и оживлённый разговор Наннетты. Доктор и священник подошли к ней, но тут же вернулись, потому что больная, находясь в полном сознании, хотела остаться наедине с Боженой.

Мансюэ тихо задал доктору вопрос, на который тот ответил достаточно громко, чтобы все услышали: «Вероятно, до утра». Он снова сел в кресло и задремал. Остальные, даже священник, очень молодой человек, который до сих пор мужественно боролся со сном, последовали его примеру. Часы пробили час ночи, лампа стала гореть тусклее, и в соседней комнате воцарилась тишина. Регула откинулась назад, скрестила руки и закрыла глаза. По спине пробежал холодный озноб. «Мне следует пойти к матери, – подумала она, – мне следует…» Но видеть смерть человека ужасно; она уже однажды это пережила. Она колебалась и, наконец, погрузилась в беспокойный сон, от которого внезапно проснулась. Напротив нее стояла Божена, мертвенно бледная.

«Моя мать умирает!» – воскликнула молодая женщина.

«Она мертва, – тихо ответила служанка, «иди сюда». Она схватила дрожащую женщину и, повела ее за собой, Регула пошла к смертному одру своей матери.

Никто из спящих не проснулся. Ни врач, ни священник не признали своего отсутствия в решающий момент и не стали опровергать утверждения тех, кто говорил, что Наннетта умерла на руках дочери после душераздирающего прощания.

Примечания переводчика:

* Hypudaeus arvalis – мышь полевка

* Негой – самая высокая гора в Румынии, в Трансильванских Альпах

12

Теперь они остались одни: старшая Регель, неукротимая Божена и всегда жизнерадостная Розочка; редко, когда «Его Величество Шанс» собирает воедино такие контрасты. Мансюэ оберегал это странное трио. После смерти Наннетты старик стал более благосклонно относиться к фройляйн Хайсенштайн; он думал, что она больше не находится под пагубным влиянием матери, но на самом деле лишь потому, что теперь чувствовал себя защитником Регель. Несмотря на всю свою серьезность и мудрость, она нуждалась в его совете, охотно обращалась к нему и даже следовала ему. «В ее жилах течет кровь Хайсенштайн; это очевидно, хочешь-не хочешь!» – заверил однажды Мансюэ Божену и секретаря. «Подождите, увидите: не успеете оглянуться, как она что-нибудь сделает для ребенка». Но Шиммельрайтер с сомнением покачал головой и сказал: «Она не обязана ничего делать для ребенка, поэтому и не будет. А каково ваше мнение?» – галантно обратился он к Божене.

Она ответила сдержанным тоном, которым стала говорить после возвращения: «Надеюсь на её великодушие!»

«Ура!» – сказал Шиммельрайтер, которому удалось, благодаря некоторым усилиям, перенять некоторые обороты речи Мансюэ. «Легче выжать малиновый сок из лимона, чем вызвать у этой души великодушный порыв». Божена молчала и отказывалась от дальнейших дискуссий.

«Она не любит мне противоречить», – позже с уверенностью объяснил секретарь Шиммельрайтер.

«Она больше никому не противоречит», – подумал Мансюэ. «Неужели она нам не доверяет? Или всё стало для неё настолько безразличным, что она даже не хочет ни словом об этом обмолвиться? Что происходит у неё внутри? … Бог знает!»

После смерти фрау Хайсенштайн граф Рональд написал письмо с соболезнованиями её дочери, но сам так и не приехал. Должно быть, вся работа, которую он взял на себя, удерживала его от приезда, предположила Регель; Ему предстоит взять на себя обязанности чиновников, уволенных в Рондсперге из-за задержки выплаты заработной платы.

Теперь он был одновременно директором, управляющим имением, лесником и распорядителем. С железной выдержкой и старательностью он трудился, чтобы отцовский дом не обнищал окончательно. Старый граф не хотел знать об истинном положении дел и масштабах его финансового положения. Если Рональду когда-либо не удавалось помешать нетерпеливому кредитору навязать свои требования старику, граф отправлял его к сыну, который единолично взял на себя управление делами. Но он с некоторой злорадной радостью спрашивал сына, когда же наконец-то начнут действовать блага нового режима, который он ввел. Он не мог поверить в то, что его богатство исчезло навсегда, так же как не мог поверить в незыблемость нового политического порядка. Рондсперг действительно был драгоценным камнем; Рондсперг обладал неисчерпаемыми ресурсами. Его владелец мог быть втянут в кратковременные трудности из-за неблагоприятных обстоятельств, но не в долгосрочные. Даже если бы Рональду удалось лишить отца этого блаженного заблуждения, он бы этого не сделал. Он слишком сильно любил его для этого. Поэтому он неустанно продолжал свою тщетную работу. Однако одно решение могло бы хотя бы отсрочить надвигающуюся катастрофу и спасти его сына от части потери отцовского состояния: Рондспергу следовало заняться сдачей в аренду. Но слово «аренда» вызывало у старого графа такой же резонанс, как слово «конституция» у любого абсолютного правителя. Рональд произнес его один раз – и больше не повторял.

Регула Хайсенштайн прекрасно знала об этих обстоятельствах. Бывший директор Рондсперга построил себе уютный дом в Вайнберге и жил там в достатке. Он часто встречался с Шиммельрайтером в трактире «Зеленое дерево» и с удовольствием беседовал с ним о своих прежних делах. Он был добродушным человеком и сохранял дружеский интерес даже к любезным господам и дамам, которых он обворовывал на протяжении двадцати пяти лет, насколько это было возможно. Он это не скрывал, и мягко намекал секретарю Регулы, насколько благородным поступком было бы спасти доброго молодого графа от всех его бед, помогая ему заключить выгодный брак. «Золотая рыбка, вроде фройляйн Хайсенштайн, это было бы как раз то, что ему нужно!» – сказал директор с дипломатичной улыбкой.

«Красивый, благородный мужчина, вроде графа Рондсперга, – вот это было бы для нее идеально!» – ответил секретарь, услужливо улыбаясь.

Два свата приблизительно оценили расходы, необходимые для того, чтобы дело Рондсперга снова стало прибыльным, чтобы выкупить заложенное имущество, восстановить разрушенные фермерские постройки и обновить инвентарь; и час спустя секретарь сообщил своей госпоже результаты этих расчетов. Она восприняла его отчет равнодушно, как будто это ее совсем не касалось, но тут же села за стол и начала усердно подсчитывать самостоятельно. К своему радостному удовлетворению, она обнаружила, что указанная сумма, какой бы значительной она ни была, составляет едва ли четверть ее движимого имущества. Этот результат так воодушевил ее и придал ей уверенности, что в тот же день она написала Рональду письмо, чтобы поблагодарить его за сочувствие, выраженное по случаю смерти ее незабвенной матери. Ее письмо было написано со всей сдержанностью, на которую молодая женщина была способна, обращаясь к молодому человеку. Стиль письма был отточен, почерк безупречен. Это было образцовое письмо, которое непременно должно было произвести наилучшее впечатление на Рональда и его родителей, которым получатель, несомненно, переслал бы его. Ответ с благодарностью был почти неизбежен, и Регула решила не оставлять его без ответа. Началась переписка, и, вероятно, за ней последует личная встреча. Капиталистка любезно поинтересовалась успехами фермера. Доверие оправдало её интерес. Она – в исключительно деликатной манере – предложила помощь. Он – не менее деликатно – сначала колебался, а затем уступил: «При одном условии, дорогая!» – «…рука, из которой я принимаю, должна стать моей!» – «О граф, Вы неправильно поняли – Вы, возможно, не распознали бескорыстное намерение…» – «Ни слова больше, благороднейшая!…»

Его усы касаются кончиков ее пальцев; – остальное – тишина – дебеты и кредиты урегулированы. Пока Регула мечтала завоевать Рональда, все холостяки-спекулянты и все вдовцы, готовые к браку, в Вайнберге мечтали о счастье заполучить ее руку. Некоторые делали это с большей уверенностью, другие – с меньшей; и все же каждому из них приходила в голову мысль, пусть даже в момент самонадеянности, что богатства Хайсенштайна предназначены именно ему. Вскоре Регула оказалась в окружении множества обожающих ее женихов, которые больше всего на свете стремились показать ей свое почтение и восхищение, выразить свое горячее желание предложить незамужней женщине свою защиту и галантно встать между ней и опасностями порочного мира.