Мария Эбнер-Эшенбах – Божена (страница 21)

«Тогда всё отлично!» – сказал Веберляйн, – тогда иди и посватайся к другой». Это заявление, каким бы жестоким оно ни казалось, не вызвало у Шиммельрайтера никакого возмущения; напротив, он посчитал его достойным внимания, но вскоре вернулся к катастрофе, которая теперь наполняла всю его душу.

«Но Божена!… Ты понимаешь, Божена?! Ты понимаешь, что она меня отвергла? Ей бы действительно повезло, если бы я был с ней. Я так наглядно ей все объяснил! – Все было бесполезно. Она утверждает, что никогда не выйдет замуж. Я все спрашивал: почему? Почему? Неужели она влюбилась в того, кого не может иметь? – Неужели она действительно стремится к таким высотам?»

«Нет! Нет!» – говорит она.

«Тогда что тебя сдерживает?» спросил я. А она отвечает: «Непреодолимое препятствие»».

«Оно всегда будет существовать?»

«Всегда».

«Этого нельзя изменить?»

«Нельзя. Все останется так, как есть, господин секретарь».

«И мне следовало бы оставить все как есть. Но в меня сам дьявол вселился, так что я не смог молчать, и спросил: «Если бы не это непреодолимое препятствие, ты бы тогда вышла за меня? – Веришь или нет?

Она отвечает мне: «Если тебе непременно нужно знать: даже тогда нет».

«Да, даже тогда нет», – сказала она. —

«И теперь я хочу знать, она хороший человек, не любит никого обижать – почему она просто не промолчала – почему она не дала уклончивого ответа?»

«Любой другой бы так сделал – но не она.

Она говорит только правду, всю правду. Она верна себе как день» – ответил Мансюэ.

13

Многие добросердечные женщины в Вайнберге считали фройляйн Регулу настоящим ангелом, а Божену – самой послушной служанкой на свете, но, тем не менее, судьбу ребенка, выросшего между ними, вряд ли можно было назвать завидной. Маленькая Розочка вызывала жалость у многих, кто видел ее, стоящую у окна серого дома и, с тоской смотрящую на бегающих и играющих на площади детей. Ей было отказано в общении со сверстниками, а общение малышки с Мансюэ едва ли компенсировало эти детские радости. Божена однажды осмелилась указать на это своей милостивой госпоже, но получила резкий отказ. Регула не могла понять, что маленькой девочке нужна какая-либо иная среда, кроме разумной. Вовсе нет. Она сама, будучи ребенком, всегда находилась в компании взрослых, и это ей шло на пользу.

«О, Божена!» – воскликнула однажды Розочка, – «Если бы только у меня были длинные ноги!»

«Какая от них польза, малышка?» – спросила Божена.

«Я бы бежала… бежала…» – и лицо ребёнка сияло от блаженства, – «бежала бы так быстро, как летают птицы».

Регула многозначительно посмотрела на служанку и тихо произнесла: «В ней говорит природа её матери. Ее невозможно не брать во внимание». Эти слова пронзили сердце Божены, но она не выдала себя. Она почтительно склонила голову перед своей госпожой: «Вы защитите ребёнка,» – сказала она, – «он в безопасности под Вашей опекой». Молодая женщина пожала плечами и подумала, что безоговорочное доверие, которое ей оказывали, иногда было неудобным. Ребёнок её сестры был навязан ей, а репутация добродетельной и щедрой женщины, которой она пользовалась, заставляла её соответствовать этому. Но в глубине души она невероятно ненавидит его! Всё в малышке ей не нравилось, раздражало, выводило из себя. Ее смех и пение действовали ей на нервы, ее ласки смущали. «Оставьте меня в покое, это неприлично», – говорила она, когда Розочка подбегала к ней и хотела броситься ей в объятия. Мансюэ называл Регулу самой «нематеринской» женщиной, которую он когда-либо встречал, и сказал однажды: «Если у неё когда-нибудь родится ребёнок, и он начнёт плакать, она вызовет полицию».

Жизнь в доме двадцатидвухлетней фройляйн текла, как часовой механизм, пунктуально и безучастно. В её холодной атмосфере не могло быть и речи о радостном и безудержном взрослении юной души. Бедные дети обладают золотой свободой, богатые —золоченной клеткой; детство Розы прошло в клетке, но она сама была сделана из железа. И всё же она была жизнерадостной Розой, и жизнь испытала её на прочность: счастьем можно обладать, но его нельзя получить. Она была счастлива, потому что любила всё, что её окружало, и не копила обиды. Она любила свою нелюбящую тётю, поклонялась строгой Божене и старому Мансюэ, и он щедро платил ей взаимностью. Что касается служанки, Роза была её самым ценным достоянием; она без колебаний пошла бы на любую жертву ради неё, пролила бы свою кровь, капля за каплей, если бы это было необходимо, но она не могла любить свою непокорную Розу так, как раньше любила её мать. Самые глубокие чувства, которые когда-либо её волновали, были унесены в могилу той самой женщиной, о которой она заботилась в юности. Она никогда не говорила с Розой так резко, как с её матерью, но это было не потому, что она испытывала к ней больше любви, а потому, что она испытывала к ней больше жалости.

По крайней мере, так истолковали тихий, сдержанный нрав Божены два бывших приказчика. Однако она продолжала управлять старым хозяйством с прежним усердием, только без прежней строгости. Когда она вошла в комнату, где двадцать лет назад триумфально подняла на руки свою возлюбленную и предсказала ей всю славу мира, на её лоб упала тень. За столом в доме её отца сидела незнакомка, дитя Розы, и ела как милостыню скудный хлеб из немилосердной руки. Спустя шесть недель после того, как Шиммельрайтер получил такой искусный отказ от Божены, он получил «да» от менее бессердечной красавицы. С преображённым взглядом, помолодевший от счастья, он посватался к своей возлюбленной. Регула ещё больше укрепила его счастье, любезно приняв его приглашение на свадьбу. Божена тоже получила приглашение от невесты присутствовать на торжествах, которые Шиммельрайтер намеревался устроить с размахом. Его избранницей стала дочь мелкого чиновника; светловолосая девушка, наделенная природой таким непреходящим очарованием, что разрушительное воздействие времени почти напрасно терзало ее на протяжении сорока лет.

На свадьбе она выглядела совсем неплохо; это признавали все – кто мог у нее это отнять? Несколько соперниц пытались, но тщетно. В целом, однако, говорили, что Шиммельрайтеру было бы лучше выбрать Божену, которая, возможно, была на несколько лет старше, но совершенно другим человеком, чем дочь государственного служащего. На церковную церемонию была приглашена половина города, но на банкет, состоявшийся вечером в гостинице «Зеленое дерево», пришла лишь небольшая, избранная группа. Молодая пара принимала гостей в зале для высокопоставленных лиц, украшенном цветами и сияющем в свете многочисленных свечей. Четыре официанта в черных фраках с бутоньерками в петлицах стояли у дверей и одновременно кланялись каждому входящему гостю. Первым прибыл доктор Венцель с женой и первенцем. Следом за этой семьей шел худой барон из старинного дворянского рода, но очень бедный в финансовом отношении, который, как говорят, когда-то был настоящим атташе, хотя неизвестно, в каком посольстве он служил. Он был одним из самых настойчивых поклонников Регулы и считал себя счастливчиком, что заслужил дружбу Шиммельрайтера. Затем появились бывший директор Рондсперг и профессор Бауэр, и, наконец, родственники невесты.

Шиммельрайтер ходил от одного гостя к другому, благодаря каждого за оказанную ему честь. Доктор Венцель искренне беседовал с невестой, которая сияла от волнения, словно пион, и хвалил характер ее мужа. Затем он подошел к нему и похвалил скромность и изящество его «жены». Профессор был робок, прижимался к стенам и избегал всех, кто даже подумывал приблизиться к нему. Иногда он бросал тоскливый взгляд в сторону двери, но чаще – гневный взгляд на барона. У барона были черные окрашенные волосы, уложенные в мелкие локоны, белый галстук, а на красной ленте – Командорский крест ордена Дома мелкого немецкого князя. Он выглядел ужасно представительно, и простодушный Людвиг Бауэр был доведен этим до отчаяния. В восемь часов наконец появилась фройляйн Хайсенштайн, за ней Мансюэ и Божена. Хозяин высоко оценил тот факт, что этому гостю также был предоставлен доступ в безупречную компанию, которую Шиммельрайтер собрал вокруг себя в этот особенный день; однако еще большее признание получила приветливая молодая женщина, которая соизволила сесть за один стол с горничной. Регулу почтительно приняли, и Шиммельрайтер проводил ее к главе стола, где она заняла место между ним и бароном.

Напротив неё, с другой стороны стола, сидела Божена, между Мансюэ и Венцелем-младшим, который ел невероятно много, особенно хлеба, и всякий раз, когда кто-то к нему обращался, он с ужасом засовывал большой кусок в рот, не пытаясь даже ответить. Естественным следствием этого был приступ удушья, который скромный юноша пытался подавить молча. Это часто повторяющееся явление, замеченное всеми присутствующими, кроме родителей Венцеля младшего, значительно способствовало всеобщему веселью. Оно оказало, пусть и незначительное, но расслабляющее воздействие на несколько подавленное настроение невесты. Празднование становилось всё более дружелюбным, там царила непринужденность и неформальность среди предельной сдержанности. Казалось, все думали: вот я сижу в прекрасно украшенном зале, за богато сервированным столом, ем самые вкусные блюда, одета наилучшим образом, в многочисленной и прекрасной компании и чувствую себя как дома, словно в собственной гостиной. Едва ли нужно напоминать, что на ужине, на котором присутствовал доктор Венцель, тостов было предостаточно. Выпивка была предложена за здоровье молодоженов, за здоровье Регулы, за здоровье барона, директора и профессора. Шиммельрайтер произнес тост за семью своей любимой жены, барон – за женщин Вайнберга, директор – за доктора Венцеля и его семью, а также за всех женщин. В этот момент молодая леди наклонилась к Шиммельрайтеру и прошептала ему несколько слов. Он поднялся, словно под воздействием электрического тока, и произнес: «Моя Благоверная напоминает мне, что мы упустили одну вещь, которую нам подобает исправить…» Пауза, сделанная говорящим, была использована профессором, с блестящими глазами и трогательным голосом, чтобы произнести следующую цитату: