Мария Эбнер-Эшенбах – Божена (страница 23)
слова, которые она только что произнесла, был рад великодушному решению, и ушел, как он сказал, «воодушевленный и тронутый».
В коридоре он встретил Шиммельрайтера, его жену и Божену. Молодожены пришли в полном парадном облачении, чтобы поблагодарить фройляйн Хайсенштайн за оказанную им вчера честь – присутствие на их свадебном торжестве. По дороге они встретили служанку и не могли с ней не заговорить.
Невысокая, полная женщина, Кати, чье лицо сияло в дневном свете, словно смазанное маслом, крепко держала правую руку Божены в своими толстыми пальцами, одетыми в вязаные перчатки. Она смотрела на великаншу с выражением переполняющей ее любви, энтузиазма и преданности. Шиммельрайтер гордо и нежно обходил эту группу, словно лебедь вокруг гнезда, и время от времени говорил Божене: «Моя дорогая подруга!» Итак, было решено: Божена останется, но ее положение в доме изменится. Пожалуй, наименьшей наградой, которую добродетель может предложить за многочисленные лишения, является привилегия напоминать греху о непреодолимой пропасти, разделяющей их.
Вскоре произошло нечто странное, почти чудо. Молодая женщина теряла голос и зрение в присутствии своей служанки. И как бы близко к ней ни подходила Божена, предлагая стакан воды, обращаясь с просьбой о назначении или задавая вопросы, всё было одно и то же: молодая женщина была поражена слепотой, более полной, чем у Валаама, и немотой более стойкой, чем у Захарии. Однако спустя некоторое время стали очевидны неприятные последствия такого игнорирования. Несмотря на все свои намерения угадать невысказанные желания госпожи, Божена не всегда преуспевала; возникало много недоразумений, и Регула наконец решила попробовать другой подход. Но сначала ей нужно было открыть глаза заблудшей женщине, нужно было бросить искру своей собственной сияющей морали во тьму, в которой бродила несчастная.
Госпожа скромно проводила Божену в красную гостиную, где та села на самый большой диван. Бросив взгляд в зеркало в колонне, она обнаружила, что выглядит весьма хорошо в этом величественном зале, который обычно был пуст и всегда пах яблоками, по причинам, которые никому не были известны. «Божена, – сказала госпожа новоприбывшей после паузы, во время которой она тщетно пыталась встретиться с изумленным, но доверчивым взглядом служанки, – «Божена, я долгое время сомневалась, стоит ли мне позволять тебе оставаться у меня дальше. Да, очень сомневалась».
Говорящая ждала возражений, и, не дождавшись их, продолжила: «Вы знаете почему? … Вы знаете почему?» Божена опустила глаза, губы слегка дрожали, и она почти неслышно ответила: «Да».
«У каждого есть обязанности перед собой, Божена», – снова заговорила молодая хозяйка, – «Вы понимаете это? … Возможно, Вы этого не понимаете, но это не имеет значения. Я не должна была пренебрегать своими обязанностями перед собой… и все же я сделала это, чтобы спасти душу – Вашу – Вы понимаете это?»
Молодая девушка постепенно впала в ядовитое и горькое настроение, которое значительно усиливалось перед кажущимся спокойствием Божены, но прежде всего из-за ее молчания. Она пробормотала что-то вроде «Тупица!» и затем произнесла вслух дрожащим голосом, словно у нее перехватило дыхание: «Если я так много делаю, Вы, конечно же, соизволите что-нибудь сделать, надеюсь, Вы не злоупотребите моим доверием… Что?» Она внезапно прервала себя: «Что Вы сказали?»
«Ничего, милостивая госпожа», – ответила Божена. Под глазами у нее горели темно-красные пятна, а грудь вздымалась.
Регула повторила, подрагивая ноздрями: «Ничего? – Конечно… Но я должна попросить тебя кое-что сказать. Я должна попросить тебя дать мне священное обещание, что твое поведение в будущем будет… – она искала подходящее слово, – добродетельным».
Божена молчала.
«Обещай!» – воскликнула молодая женщина, ее дыхание становилось все короче, уголки губ – все более резкими, – «Я требую твоего обещания, как я уже сказала, твоего самого священного обещания, что ты… что…» Регула сделала паузу, несколько раз сглотнула, а затем заговорила, словно решив, несмотря на все внутреннее сопротивление, нанести решающий удар: «Что ты останешься в изоляции… что ты впредь больше не будешь встречаться со своим… любовником». Молодая хозяйка искоса взглянула на свою служанку. Служанка прижала руку к груди, и на ее лице читалась боль, которую невозможно было выразить словами, боль, безмолвно взывающая к небесам. Нет! Нет!… Если бы Регула знала, что делает, она бы этого не сделала, даже она, бессердечная марионетка!
«Госпожа!» воскликнула Божена, на мгновение ошеломленная, вне себя от ярости. Однако вскоре к ней вернулась сила самообладания. С невероятно натянутым спокойствием в тоне и поведении, со звуком правды, который должен был убедить даже самое глубоко укоренившееся недоверие, она произнесла: «Между нами все кончено, было кончено уже много лет назад».
Странно и непостижимо! Регула почувствовала в этих словах и в том, как они были сказаны, угнетение и тревогу, которые в душах ограниченных людей сменяют благоговение. Из всех мудрых уроков, которые она подготовила, ни один не пришел больше ей на ум. Поэтому у нее не было другого выбора, кроме как покончить с этим. Пробормотав несколько невнятных слов, она отпустила свою служанку. Божена позаботилась о том, чтобы барьер, воздвигнутый молодой женщиной между ними никогда не был преодолен. Все ее поведение по отношению к госпоже ясно говорило: ты здесь – я там. У тебя нет ничего общего со мной.
Однако беспокойство Регулы по поводу пагубного влияния «падших» ограничивалось только ею самой; казалось, она ничуть не боялась за свою племянницу. Ребенок оставался под опекой Божены. Регула была заядлой театралкой, и как только она приходила туда в сопровождении господина или госпожи Венцель, появлялся Мансюэ, чтобы забрать Божену и Розочку и отвести их в свои покои. Старик пришел к выводу, что предметы, которые профессор Бауэр преподавал девочке, едва ли можно было назвать обучением. А девочка растет, ей нужно чему-то научиться, ей нужно также развить и привить вкус и понимание литературы. Он достал старые тетради, в которых когда-то записывал стихи и любимые отрывки из патриотических произведений. Пока Божена шила, а Розочка держала в руках вязание, которое уже выглядело довольно серым и замусоленным, но наотрез отказывалось расти, он читал обеим дамам.
Среди самых восхитительных фрагментов поэтического пиршества Мансюэ были «Геркулес на перекрестке», «Плач Психеи» и «Плач Купидона» Бергеля, «Первые гении человечества» (посвященные любящим родителям) Пауля Ламатша фон Варнемюнде, «Песнь застолья весной» (по мотивам «Песни застолья зимой» Хёльти):
«Стакан наполнен! Северный ветер больше не ревет – » и так далее. «Последнее желание» Шарлемона, которое начиналось так красиво: «Когда приближается мрачный час расставания, глаза тускнеют, а сердце тихо бьется, когда тревожная скорбь вырывается из напряженных уст, и боль поглощает всю радость…» и так далее. Или даже «Горный дух Белых гор», любимая баллада Розочки, которая доставляла ей такое восхитительное удовольствие, а ее последние стихи заставляли ее маленькое сердечко так громко биться! – Она всегда прижималась к Божене, когда Мансюэ читал:
«И солнце, заходящее кровавым светом, опускается в лоно гор,
и весь замок оглашается дикими тресками
кнута. Затем оно ревет, как буря,
вселяя страх и ужас вокруг, и, запряженный четырьмя лошадьми, дух выезжает из замка!»
Когда приходило время порадовать своего старого друга, Розочка с большим энтузиазмом и своеобразной интонацией декламировала «Австрийские Фермопилы (1809)» Шарлемона. Как пылали её щёки, как блестели слёзы в его глазах! Как же приятно заканчивался день и для старика, и для ребёнка после такого восхитительного угощения! В других случаях историческим традициям отдавалось должное. Мансюэ знакомил свою небольшую аудиторию с знаменательной историей Костки фон Поступиц*. Чтобы пробудить в Розочке любовь к знаниям и дать ей представление о почестях, которых можно достичь благодаря учёбе, он рассказывал историю Иоганны фон Босковиц, знаменитой аббатисы цистерцианского монастыря Марии Зааль в Альтбрюнне. Она жила в XVI веке и была настолько образована, что филологи Опат и Кзель* посвятили ей свой перевод Нового Завета. Мансюэ также рассказывал о жизни великого Святого Иоанна Крестителя, мудрого Бертольдуса де Висшоу и выдающегося певца Бличковского. Если Розочка начинала во время этих рассказов дремать, старик быстро предлагал что-нибудь более забавное. Он переносился в Королевский муниципальный национальный театр в Брно и рассказывал о «Фее из Франции», «о графе Момбелли» или о «Чёрном Чудо-человеке», чтобы поднять настроение своей любимице.
Вечера у Мансюэ были восхитительны, но лучше всего они проходили, когда говорила Божена. Никто не мог говорить так, как Божена, заметила Розочка, ведь она рассказывала ей о ее родителях. И Мансюэ тоже никогда не уставал слушать истории об этой паре.
«Расскажи мне», – спросил старик, – «каково это было, когда лейтенанту пришлось уехать на фронт?»
«Как я тебе часто говорила: это было грустно, – ответила Божена. – «Врач уже сказал лейтенанту: она должна умереть, и я сама это знала… Лейтенант был очень спокоен, когда прощался».