Мария Эбнер-Эшенбах – Божена (страница 24)
«Конечно, солдат!» – пробормотал Мансюэ. – Он очень нежно поцеловал ее и просто сказал: «Прощай и береги себя».
Она тоже не хотела обременять его сердце и говорила только о том, что хотела бы снова увидеть его. Все внутри у него застыло». Но, когда он уже собирался уходить, она внезапно протянула к нему руки, и в этот момент он потерял самообладание.
Божена замолчала, сделала жест рукой, словно отмахиваясь от чего-то, и продолжила с облегчением: «Я думала, она никогда не отпустит его, он никогда не вырвется на свободу… Они были как дети. О, такие юные, такие красивые, такие хорошие, и оба были всего в шаге от могилы!»
Розочка положила голову на колени Божены; теперь она подняла ее и с блаженной улыбкой сказала: «Они были такими хорошими, Божена?»
«А потом?» – спросил Мансюэ.
«Потом ничего больше. Вот ее…» – служанка погладила лицо девочки, – «он взял ее на руки и нежно поцеловал…»
«Потому что он так сильно меня любил!» – вмешалась девочка, полная гордой уверенности. «И вернул ее мне, – заключила рассказчица, – и сказал: «Божена, ты будешь о ней заботиться!»
Наступила долгая тишина, Розочка, казалось, уснула. Но вдруг она открыла свои сонные глаза и, взглянув на Божену, сказала: «Ты, конечно же, была подружкой невесты на свадьбе моих родителей!»
Мансюэ и Божена обменялись быстрым взглядом; на его лице читалось смятение, на её – мрачность и растерянность.
«Разве не так?» – пробормотала Розочка, язык её отяжелел, и она опустила усталые веки. Божена склонилась над ней: «Нет, дитя… нет».
«Почему нет?»
«Это было бы неуместно». Ребенок прошептал второе «Почему?» и уже крепко уснул, не успев произнести эти слова.
«О, господин Мансюэ!» – начала Божена спустя некоторое время, впервые открывая своё закрытое сердце своему верному спутнику. «По ночам мне часто кажется, что я слышу слова моего господина: „Божена, ты будешь заботиться“. Тогда, когда он их произносил, я думала только: Конечно. А теперь мои руки связаны, теперь всё потеряно, я больше не могу ни о ком заботиться, никому помогать; ибо я… презираема!»
«Ты?!» – воскликнул Мансюэ.
«Да-да, это я! Даже самое трудное для меня – я это чувствую! … На моей совести несчастье матери, и несчастье ребенка тоже! … Я больше ничего не могу сделать для ребенка…»
«Что ты хотела сделать, Божена?»
«Помочь получить то, что ей причитается – что ж еще?»
«Как? … Вопреки молодой хозяйке…»
«Не вопреки ей! По ее воле. Я бы добилась этого от нее… Еще несколько лет, господин Мансюэ, и она бы сделала то, что я ей бы посоветовала. Верите или нет – еще несколько лет, и я бы ее за волосы схватила! … Бог сурово наказывает меня – я беспомощна и сломлена, и я никогда не смогу сказать ребенку моей Розы на пороге дома ее отца: «Входи, ты дома».
Мансюэ посмотрел на нее с изумлением. Так вот что она осмелилась сделать? Отсюда и молчаливое подчинение, беспрекословное повиновение, ежечасное самоотречение? … Все это было осознанным, преднамеренным – плодом ее великой любви и глубокого раскаяния.
Нет, подумал он, Божене никогда не перестанешь удивляться. Старик Мансюэ приложил руку ко лбу и произнес: «Как знать! Как знать!»
Примечания переводчика:
* Костка фон Поступиц – это не одна личность, а древний чешский дворянский род, целая династия, которая оставила заметный след в политической военной и культурной жизни Богемского королевства.
* Филологои Бенеш Опат из Телч, Пётр Гзель из Праги и Вацлав Филоматес – три утраквистских священника, которые в первой трети XVI века собрали первый грамматический сборник чешского языка. Хоть сборник был не полным, но положил начало кодификации чешского языка, особенно фонетическому и морфологическому.
15
Шли годы. Розочка росла, странным образом сочетая при этом материальную и духовную составляющие: донашивая одежду за Регулой, и получая своеобразное собрание знаний от Мансюэ. Будучи беднейшей в одной из самых богатых семей, она ничего не имела; в детстве у нее не было даже игрушек, а позже и тех маленьких сокровищ, таких бесполезных, но таких драгоценных, которые так радуют сердце девочки, украшая ее комнату. Мансюэ копил, как хомяк: «Ради ее будущего. Чтобы она ни в чем не нуждалась». И Божена полностью с ним соглашалась.
«Они не делают для нее ничего хорошего. Ей просто нужно научиться обходиться без этого».
Но Розочка ни в чем и не нуждалась, потому что у нее никогда ничего не было и потому, что у нее не было возможности сравнивать себя с другими. У нее было лишь одно желание, и даже оно было неосознанным: ей нужны были свежий воздух и солнечный свет, которыми она могла бы наслаждаться и которых не было в мрачном доме.
У Божены не было времени вывести ее на прогулку, а Мансюэ практически перестал выходить из своей комнаты. Он очень постарел и стал довольно болтливым, ежедневно повторяя одни и те же шутки. Молодая девушка не могла пройти мимо в своем шелковом платье, чтобы он не запел: «Корабль скользит по волнам: Фидолин! Фидолин!» И Шиммельрайтер не мог пересечь площадь, чтобы Мансюэ не воскликнул: «Добрый месяц, ты так тихо плывешь!», и так далее. Секретарь же, напротив, расцвел, как юноша. Он был неописуемо счастлив со своей Кати и воспевал ее перед всеми, кто готов был его слушать, и перед всеми, кто этого не хотел. Фройлайн Регула почти не изменилась; только кожа на ее лице стала немного натянутой, только зубы немного удлинились. Хотя ее годы пролетели, а число ее поклонников не уменьшилось, ведь богатство, особенно когда оно постоянно растет, всегда сохраняет молодость. Город Вайнберг, тем временем, извлек выгоду из процветающей торговли. С тех пор как рядом с достопримечательностями города вырос величественный железнодорожный вокзал, с тех пор как железнодорожная линия опоясала город полукругом, с тех пор как телеграфные провода передавали сообщения со всех сторон света, в Вайнберг хлынул огромный приток иностранных переселенцев – предприимчивых людей, желавших попытать счастья в бурно развивающемся городе. Новые дома росли как грибы; Регула заказала строительство трех домов, и городской совет решил назвать переулок, в котором их возводили – белые и гладкие, как огромные листы бумаги – Хайсенштайнгассе.
Всякий раз, проходя мимо этих своих творений, Регула сожалела, что благочестие запрещало ей поселиться в каком-либо из них. Как идеально острые углы, прямые лестницы, выбеленные коридоры этих зданий соответствовали её вкусу! Она боялась старого дома с детства. Его деревянные панели так странно скрипели; всегда что-то шумело и шуршало в половицах и потолках. Словно серые стены впитали в себя частичку жизни людей, свидетелем которых они были на протяжении веков, в них можно было услышать таинственные голоса неодушевлённых предметов, голоса, которые наполняли душу тихим ужасом.
Но как бы ей ни хотелось, Регула не покидала дом своего отца; ведь люди могли бы осудить её за это, счесть легкомысленной или неуважительной по отношению к предкам. Кроме того, никто ведь не может знать, что произойдет в будущем; на данный момент она бы решилась покинуть наследный дом только замужней женщиной. Директор и секретарь настойчиво уверяли, что этот момент уже очень близок. Граф Рональд, дела которого пришли в упадок, как говорили вокруг, уже пускает слюни, зная, как близко для него находится прекрасное спасение от полного разорения. Шиммельрайтер спросил его, не хотел бы он сам посоветовать ему это место… Но директор тонко заметил, что баронесса фон Ваффенау справедливо возмутилась бы такому посягательству на её права.
Отношения между Регулой и этой занятой дамой не были оживленными. Они виделись дважды в год. Весной молодая дама навещала Галушку, а в конце лета баронесса отвечала ей тем же. Она приезжала в Вайнберг с мужем и двумя сыновьями – всего их было шестеро. Каждый год некоторых из этих юношей отвозили в гимназию на выпускные экзамены. Они регулярно проваливали их. Баронесса говорила: «О боже, какой позор!» Барон отвечал: «Ученым нужно родиться», и жители Вайнберга повторяли свою старую шутку: барон Ваффенау приехал в Вайнберг на четверке лошадей, а уехал с двумя ослами – и все было хорошо.
В те часы, что отец проводил с сыновьями в храме знаний, мать покупала сахар и кофе и навещала Регулу. Баронесса была женщиной среднего роста, с тонкими чертами лица, темными, все еще огненными глазами и
пятнами на коже, говорящими о болезни печени; несравненной домохозяйкой и женой, а также хрупкой матерью. Когда-то она была очень красива, но не ценила это. Заботы о собственном доме полностью поглощали ее; она помогала другим в их страданиях, насколько позволяли ее скромные средства, но без особого сочувствия. С ее губ не слетало ни одного слова утешения, кроме: «Так уж получилось», и – в зависимости от ситуации: «Это их вина», или: «Что можно с этим поделать?» Ей казалось совершенно непостижимым, и даже совершенно неестественным, что женщина может быть так сильно заинтересована чем-либо или кем-либо, кроме мужа, детей и домашнего хозяйства. Она даже постепенно отдалилась от своих родителей. Она упоминала Рондсперг лишь для того, чтобы сказать, что там всё в порядке. Когда Регула осмелилась заметить, что слышала о недомогании «графини-матери», та отвечала: «У моей матери просто очередной приступ слабости. Это ничего не значит».