Мария Эбнер-Эшенбах – Божена (страница 22)

«Если хотите точно знать, что уместно, просто спросите знатных дам», – продолжил Шиммельрайтер: «А именно, поднять тост за верную служанку дома Хайсенштайнов, девицу Божену. За ее здоровье!» – воскликнул он, и этот тост был встречен полным одобрением. Божена встала со своего места и, держа в руках бокалы, переходила от одного человека к другому, поднимая тосты вместе с ними. Это стало сигналом для всех, кто устал разговаривать со своими соседями, тоже встать. Директор подошёл к Регуле и тут же спросил, есть ли у неё какие-нибудь новости о «его хозяевах». Он выразил огромную симпатию к «своему дорогому графу Рональду», назвал Рондсперг великолепным имением… ах: «Конечно, всё могло бы снова быть хорошо, если бы… да – если!» Шиммельрайтер незаметно подошел к жене и прошептал ей на ухо, что ужин был исключительно хорош, затем подошел к Мансюэ, которому признался, что, по его мнению, он может сказать, что его Кати решила выйти за него замуж не только по рассудку, но и по любви.

В этот момент в соседней комнате послышался громкий спор. Крики были отчетливо различимы: «Назад!» – «Вход воспрещен!…» – «Закрытый банкет!». А между делом хриплый голос непрестанно повторял: «Уступите дорогу! Уступите дорогу, ослы! – Что – приглашены! Если бы они знали, что я здесь, меня бы тоже пригласили!»

Шум усилился, раздались глухие удары – дверь распахнулась… и вошел человек, которого даже те, кто часто общался с ним раньше, не сразу узнали. Прошло несколько мгновений, прежде чем они поняли, что этот толстяк с опухшими глазами, красным, распухшим лицом, с коротким, хриплым дыханием – не кто иной, как Бернхард, некогда красивый охотник, Бернхард Павлин!

Он робко огляделся, пораженный видом знатной компании, поправил шляпу на затылке и, словно пытаясь подбодрить себя, спросил: «Неужели в гостинице не разрешено навещать знакомых?»

«Этот человек пьян», – пробормотал барон себе под нос. Регула тихо вскрикнула от тревоги, и господа и дамы поспешили к ней, чтобы успокоить. Так Божена, закончив обход и вернувшись на свое место, осталась одна перед незваным гостем, глядя ему прямо в глаза. Она стояла неподвижно – молча, окаменев от ужаса и боли. Ее жизнь была долгим наказанием за короткий проступок, и теперь перед ней стоял человек, который сбил ее с пути истинного, и ей казалось, что ничего не было искуплено, будто ее унизительное прошлое восстало из тьмы забвения и угрожающе взывало к ней: «Ты никогда не победишь меня, я бессмертен, я непобедим!»

Охотник на мгновение замешкался, затем смело подошел к молчаливой женщине и крикнул: «Боженка! Ты меня не узнаешь?» Она мрачно опустила голову, и он продолжил: «Я приехал только сегодня – я здесь из-за имения моей жены; она умерла, к сожалению. Мой первый вопрос, конечно же, был о вас, и когда я услышал, что вы здесь, я побежал к вам. Мне сказали, что вы в „Зеленом дереве“. Верно!…Ну, привет, Боженка. Теперь давай поговорим!» Он принес кресло, слегка покачиваясь, и сел рядом с Боженой, которая, мертвенно побледнев, опустилась в кресло. Тем временем Шиммельрайтер перешептывался с господами и, похоже, договорился с ними о чем-то. Теперь он подошел и деловито сказал охотнику: «Все присутствующие – мои гости, к Вашему сведению».

«Черт возьми, Шиммельрайтер!» – воскликнул Бернхард. «Здорово! Здорово!… Все ваши гости? – Тогда и я тоже здесь. Бокал мне! Выпить налей, старая чернильница!»

Секретарю это не понравилось, и он добавил прежним тоном: «Не помню, чтобы я приглашал Вас», он замахал руками, приговаривая: «Вон! Вон! Прочь отсюда!»

Бернхард глупо рассмеялся, положил руки по локти на стол, потом пододвинулся ближе к Божене, посмотрел на нее снизу вверх и сказал: «Он хочет, этот старик, чтобы я ушёл, но с какой стати? – Я не уйду, я останусь с тобой, моя дорогая!» Тут Мансюэ набросился на него: «Каким тоном ты, разговариваешь с незамужней девой?» – ядовито огрызнулся он.

«Кажется, это Мансюэ», – насмешливо воскликнул Бернхард. «Добрый вечер, господин Мансюэ, какое тебе дело до моего тона? – Если ей не нравится мой тон», – доверительно подмигнул он Божене, – «она так и скажет. Правда, Божена, моя дорогая?» Мансюэ больше не мог сдерживаться.

«Дьявол – твоя возлюбленная – это пьянка! – закричал он, – а теперь убирайся отсюда! А, если не найдёшь дверь, вылетишь в окно!» Лицо охотника вспыхнуло, он закричал: «Негодяй! Какое вам дело, негодяи, как я разговариваю со своей возлюбленной?!» «Ваша возлюбленная?!» – взревел маленький приказчик, и в тот же миг схватил его за воротник и повалил со стула на пол.

«Ваша возлюбленная?! … Возьми свои слова обратно, или я убью тебя, я убью тебя!» Бернхард яростно сопротивлялся кулакам Шиммельрайтера, который схватил его и тоже кричал: «Возьми свои слова обратно!» Он боролся изо всех сил и кричал: «Только не это! В пику всем вам! Моя возлюбленная, моя возлюбленная! Это она!»

Мансюэ был совершенно дезориентирован. «Зверь!» – закричал он, выхватил нож со стола и бросился на Бернхарда… Затем чья-то ледяная рука схватила его и вырвала нож… Божена встала между охотником и нападавшими. «Оставьте его в покое», – сказала она жестким, как металл, голосом. «Оставьте его в покое. Это правда». Раздался глухой вскрик. Бернхард медленно поднялся, оглядывая комнату с торжествующим видом и словно собираясь броситься к Божене. Но она, с безмолвным отчаянием на лице и с жестом невыразимого презрения, властно указала на дверь. Несчастный остановился в шоке, пробормотал несколько неразборчивых слов, поправил куртку и подчинился.

Последовала долгая пауза; мужчины обменялись вопросительными взглядами, женщины опустили глаза долу. Слезы навернулись на глаза жены доктора Венцеля; если бы только она последовала совету сердца, она бы подошла к Божене и пожала ей руку. Однако она сомневалась, что муж одобрит этот поступок и это удержало ее, и она лишь невольно произнесла: «Бедная Божена!» Шиммельрайтер смотрел на героиню только что ставшую свидетельницей позорной сцены, его рот был открыт от недоумения, словно он видел ее впервые. Жена услышала, как он пробормотал себе под нос: «Вот почему… О, как храбро!» Барон повернулся к Регуле и сказал: «Госпожа, клянусь словом чести!» Но молодая хозяйка, нос которой побелел от возмущения, была полна лишь негодования повторяла: «Скандал! Скандал!»

«Скандал!» Она повторяла это без остановки, приказала кучеру подать карету и уехала, ни с кем не попрощавшись, в сопровождении семьи Венцель, которым предложила место в своей карете. Ее расстроенные поклонники проводили ее.

Божена по-прежнему стояла как вкопанная, казалось, не обращая внимания ни на что происходящее. Мансюэ подошел к ней, коснулся её руки и мягко, с невыразимой печалью, сказал: «Иди сюда!» Несчастная женщина вздрогнула, из её груди вырвался тяжёлый, болезненный вздох, и, склонив голову, она последовала за своим старым другом.

14

Разговор, на который госпожа Хайсенштайн вызвала доктора Венцеля на следующий день, был серьезным и долгим. Обсуждался важный вопрос: может ли Божена, после вчерашнего возмутительного инцидента в гостинице «Зеленое дерево», остаться в доме? Человек, который признается в своем позоре прилюдно, вряд ли является подходящей компанией для приличной молодой девушки. С другой стороны, трудно отпустить Божену, «потому что она верно служила семье столько лет», потому что она очень полезна мне, думала про себя Регула. Мы ужасно скучали по ней все эти годы!

«Уважаемая, госпожа», – сказал мудрый и практичный доктор Венцель после тщательного обдумывания, – «вчерашнее событие имеет такое же значение, какое ему придают».

«Разве я не обязана придавать ему большое значение?» – спросила Регула, – «разве я не обязана перед собой? Конечно, я бы не проявила такой строгости к преступлению…»

«К проступку – проступку!» – поправил адвокат с улыбкой.

«Разве это не пятнает и мое собственное имя?!» продолжала Регула, а Венцель снова перебил ее, заверив: «Вовсе нет».

«Что скажут люди, если я никак не выражу своё отношение к такому вопиющему позору – вообще ничем? Разве она не часть этого дома? – это ужасная мысль! – не отразится на мне?» – возразила фройляйн Хайсенштайн, по спине которой пробежал холодок. Венцель начал немного терять терпение, что проявилось в его удвоенной дружелюбности. Он взял руку Регулы, поцеловал её и сказал: «Не унывайте! … Будьте бодры! Никто не станет обвинять вас в юношеской неосторожности вашей пожилой служанки».

«Вероятно, Вас даже не было на свете, когда был совершён этот грех», – заверил её адвокат, глядя на нее нежным взглядом и встал, «это снимает с Вас» – он поискал взглядом свою шляпу – «всякую ответственность».

«Вы действительно в это верите?» – прошептала Регула.

Доктор схватил шляпу и сделал несколько шагов к двери.

«Воистину!» – повторил он своим самым нежным голосом, – «воистину и искренне, Глубокоуважаемая. Вы предстаёте во всём этом деле – невинной, как белая голубка! – А эта бедняжка, Божена! – Боже мой… У этих людей несколько иные взгляды на некоторые природные процессы, чем у Вас, ангельская дева…»

«Доктор Венцель!» – строго и укоризненно воскликнула Регула, – «ничего подобного в моём присутствии… Я умоляю Вас…» «Приказывайте! Приказывайте! – Вы всегда должны приказывать», – сказал галантный старик, и девушка признала, что в основном он прав: «Вполне возможно, и было бы вполне естественно, что для низших слоёв населения существуют и низшие слои морали. Между положением человека в жизни и его связями, безусловно, существует большая гармония. Происхождение и представления, деликатность, такт, совесть – всё совпадает». Я верю в это. Я даже понимаю это – и – как уже сказала мадам Шталь-Гольштейн: «Понять – значит простить». Разве не так, дорогой доктор?» Венцель еще раз поцеловал руку Регулы, поблагодарил ее за благородные