Мария Эбнер-Эшенбах – Божена (страница 20)

Естественно, благовоспитанная юная дама не торопилась принимать судьбоносные решения, которые стояли у нее по счету на третьем месте, как и рабы-мужчины. Не менее серьезно её осаждала женская свита её женихов – их любящие матери, сёстры и кузины. Эти женщины не жалели средств на лесть, и Регула впитывала этот опасный яд с возрастающим удовольствием. Как же расцвело её тщеславие, уже нежно взращенное Наннеттой! Сами обстоятельства способствовали усилению её жажды похвалы! Она была абсолютной госпожой своей уважаемой персоны; ей не нужно было сначала завоевывать расположение сварливого отца, капризной матери или влиятельного родственника, чтобы приблизиться к объекту своего желания. Ни одно выражение преданности не терялось на этом пути, каждое восторженное слово мгновенно достигало своего адресата, аромат каждой щепотки благовоний, которую благочестивый верующий считал уместным возжигать ради любви к Регуле, впитывался самой богиней.

Год спустя после смерти матери Регула уже сложила в сундук, где хранила самые дорогие сердцу воспоминания, столько писем, сколько прошло с тех пор дней. И все эти письма содержали, более или менее прямо, предложения руки и сердца. Ни один из соискателей её руки не мог похвастаться тем, что она вселила в него хоть малейшую надежду, и никто не мог пожаловаться на то, что она разрушила его самые смелые надежды. Она никогда не рассматривала никакого другого брака, кроме брака с графом Рональдом, но не хотела упустить ни одного из своих многочисленных женихов. Целую неделю она была расстроена, потому что пятидесятилетний вдовец, которого, к тому же, звали Краутвурм (что означает «капустный червь»), недовольный её уклончивым ответом, быстро решил сделать другой выбор, который был немедленно одобрен.

Фройляйн Регула обращалась с подпиткой для своего тщеславия так же, как Вольтер обращался со своей славой: у него было достаточно всего на миллион, но ему все равно хотелось большего хоть на один су. После случая с господином Краутвурмом она стала несколько осторожнее в отношениях со своими поклонниками. Тем не менее, среди них был один, с которым она плохо обращалась; в то же время, единственный, кому разрешалось посещать ее дом, поскольку со временем он стал учителем Розочки по так называемым немецким предметам. Это был светловолосый, красивый молодой человек с темно-синими глазами и густой бородой. В его жизни все пошло наперекосяк. Он родился, чтобы стать поэтом, а стал профессором математики; он восхищался красотой и добротой, а влюбился в Регулу. Да, он влюбился в неё. Даже скупому человеку не удалось бы добиться этого по отношению к богатой молодой женщине, а он искренне влюбился в неё, словно хищное животное, выскочившее из кустов и напавшее на ничего не подозревающего путника.

Как могло случиться, что это непривлекательное существо вызвало такую пылкую страсть – кто может это понять? Конечно, не тот, кто считает, что для возникновения любви нужна какая-либо другая причина, кроме природы сердца, из которого она исходит. Что же привлекало профессора Людвига Бауэра в Регуле? Ее холодная вежливость? Ее восковой цвет лица? Что толкнуло его к ней? Возможно, только судьба, которая говорит многим: вот возможность стать глубоко несчастным – воспользуйся ею! Вот поток невыразимых страданий – погрузись в него! Молодой профессор любил фройляйн Хайсенштайн мрачной, вечно обиженной и раненой любовью, которая лишала его всякой радости жизни и, за которую он цеплялся еще более стойко, с упорной преданностью. Чтобы видеться с Регулой ежедневно, он предложил обучать ее юную племянницу арифметике и грамматике. Тетя с готовностью приняла это предложение. Она уже опасалась, что кто-то заметит, что «необразованный приказчик» является единственным учителем восьмилетней девочки на пути к науке. Однако весь Вайнберг был преисполнен восхищения, когда стало известно, что профессор гимназии теперь лично обучает маленькую сироту четырем предметам и ведет ее по нити Ариадны к мудрости через лабиринты грамматических окончаний. Это поразительно! – И какой же должна быть, цена! Да, о мисс Хайсенштайн просто, всегда и во все времена, можно сказать только одно: она великолепна! Каждый вечер ровно в шесть часов профессор Бауэр входил в столовую, где в нише у окна стоял письменный стол Розочки, и где она ждала его со вздохами, но без нетерпения. Его первыми словами неизменно были: «Тетушки здесь не было? Тетушка не придет?» И если она не приходила, то Розочка переживала утомительный час. Но, если она появлялась, он спешил сказать: «Хорошо, ты была очень хороша, ты свободна». О, как быстро, в этом благоприятном случае, она забирала свои учебные материалы, пробиралась в угол комнаты и в своей записной книжке вместо цифр рисовала кавалеров и дам с уродливыми головами и невероятно тонкими руками, на концах которых висели пять маленьких стебельков, которые «притворялись» пальцами. Как только Людвиг Бауэр видел женщину, которую обожал, он либо становился угрюмым, либо смущался. Безответно влюбленный редко бывает любезным; обычно он делает все возможное, чтобы ухудшить свое положение. Профессору редко разрешали говорить о своих чувствах, чтобы не провоцировать всегда готовую к отпору Регель.

И, когда он пытался расположить ее к себе, поднимая интересные темы, призванные обогатить и разнообразить ум молодой девушки новыми идеями, то именно это обычно у него и получалось хуже всего. Регула испытывала настоящую ненависть ко всем знаниям, которыми сама не обладала, и во время дискуссий с профессором имела обыкновение кривить губы, бросать рассеянные взгляды и почти сквозь зубы говорить: «Почему бы и нет?», что всегда ужасно смущало его. Иной раз Бауэр вел себя крайне шумно и недисциплинированно. Розочка не могла не удивиться тому, что ее тетя, казалось, совсем его не боялась, а спокойно слушала его яростные споры, и даже с довольной улыбкой. «Успокойтесь, успокойтесь, мой дорогой!» – говорила она. Она называла его «мой дорогой». Розочка могла в этом поклясться.

Профессор вставал, шёл через комнату, подходил к Регуле, скрестив руки и говорил: «Я Вам так же безразличен, как собака, бегущая по площади… У вас нет сердца, фройляйн!»

Регула бросала взгляд на ребёнка, играющего в углу комнаты, и с предостережением отвечала: «Вы не знаете, о чём говорите!»

«Разве?..Разве я Вам не безразличен?…

Ответьте мне!» – воскликнул однажды бедный профессор, умоляюще и угрожающе одновременно.

«Вы можете стать мне безразличны, если будете продолжать в том же духе, друг мой», – мурлыкала Регель, целомудренно опустив глаза. «Разве это не будет печально?… Дружба так прекрасна – вспомните Жана Поля… Я не хочу вас потерять…»

«Фройляйн! – о, фройляйн!» – всё, что он смог выдавить из себя в буре эмоций. Регула выпрямилась, пробормотала что-то о высокомерии и тирании, что ей пришлось запретить… и сделала прощальный жест рукой.

«О!» – простонал Людвиг, совсем как Отелло: «О! – О! – » и выбежал за дверь. Розочка, испугавшись, спряталась за одним из кресел с высокими спинками и ожидала, что тётя тоже попытается сбежать в безопасное место. Она уже освобождала ей место рядом: «Иди сюда!» – прошептала она, боясь, что разъяренный профессор может вернуться. Но для девочки сегодня был день сюрпризов. Вместо того чтобы выглядеть обеспокоенной, тётя смотрела на уходящую девочку торжествующим взглядом и даже попыталась напеть какую-нибудь мелодию; но у неё не получилось, потому что у неё не было ни слуха, ни голоса, вернее, и то, и другое было неисправно и непослушно, и всякий раз, когда она хотела спеть: «Дубрава ревёт, облака плывут», она всегда спотыкалась на мелодии: «Роберт – Роберт, мой любимый!»

Примерно в то же время Мансюэ увидел, как из комнаты Божены вышел добрый Шиммелрайтер с совершенно растерянным лицом. Проходя мимо, он снял с шеи новый черный галстук и надел вместо него темно-серый в зеленую клетку. Когда он уже собирался пройти мимо Веберлейна, он сделал максимально широкий обходной путь, пытаясь его обойти. Но это было бесполезно. Его друг решительно направился к нему, доверительно взял его за руку и спросил: «Ну, теперь ты знаешь? Она, конечно, сказала нет?» Шиммельрайтер все еще оглядывался по сторонам, его взгляд был неподвижным и стеклянным, как у испуганного человека. На его круглом лице читались безграничное изумление и полное отчаяние.

Внезапно он остановился, взял Мансюэ за обе руки и, наклонившись к низкорослому мужчине, прошептал: «Она сказала, … она сказала „нет“ – только представь себе!» А затем отпустил руки Мансюэ и начал бешено сжимать кулаки. Старик сказал ему: «Успокойся. Знаешь, что? Не переживай из-за этого».

Отвергнутый жених должен был признать, что ему нелегко было бы поступить мудрее. Но, конечно, кто может сразу же сделать самое мудрое? К тому же, это еще не конец. Худшее еще впереди! Сплетни.

«Все узнают!» – сокрушался Шиммельрайтер.

«Что ты?!» – возразил Мансюэ. «Божена не сплетничает, и никто, кроме нее, об этом не знает».

Секретарь признался, что молодая фройляйн в курсе; он добросовестно сообщил ей, что подумывает «изменить свой образ жизни». Конечно, не сказав ей, кого он выбрал.