Мария Эбнер-Эшенбах – Божена (страница 12)

В последующий период Хайсенштайн часто беседовал со своим другом-юристом, доктором Паулем Венцелем. Эти беседы длились часами за закрытыми дверьми; и никому, даже обеспокоенной домохозяйке, и ни под каким предлогом – будь то небольшой перекус, недавно пришедшее письмо или срочный запрос – не разрешалось прерывать работу господ.

И тут Наннетта вдруг вспомнила, что жена адвоката была знакома ей с юности, что когда-то у них были близкие отношения, и ее охватило гнетущее чувство вины за то, что она так долго пренебрегала своей старой подругой. И вот, в один прекрасный день, она надела свою осеннюю накидку с шотландскими лентами – подарок, который ей недавно прислали из Вены ее бывшие ученицы, настоящая Ланнуа!* – завернулась в черное шелковое пальто, и через пятнадцать минут о ее приходе объявили жене адвоката.

Добрая женщина приняла её в своей неудобной и необитаемой гостиной со всеми признаками почтения и смущения, которые она даже не пыталась скрыть, хорошо понимая, что это будет напрасно. Она демонстрировала бурную радость от неожиданного визита, смешанную с некоторым ужасом. Она извинилась за то, что фрау фон Хайсенштайн застала её в домашнем платье, но ведь матери, боже мой, до всего есть дело… Она извинилась за то, что не ждала визита фрау фон Хайсенштайн, извинилась за то, что у неё есть дети, и за то, что в ту ночь шёл дождь. Наконец, она молча поблагодарила Бога, когда вошёл её муж и избавил её от утомительной задачи вести наедине беседу с самой образованной женщиной в городе, беседу, в которую последняя, однако, не смогла вставить ни слова. Адвокат был красивым стариком с изящной головой, бледным лицом и представительной осанкой. Сограждане высоко ценили его, а владельцы окрестных владений считали его прорицателем. «Что сказал Венцель? – Нужно спросить Венцеля», – говорили господа всякий раз, когда мудрости их управляющих было недостаточно для разрешения конфликта между властью господина и подданными. По профессии Венцель был Катоном*, но в обществе и у себя дома он был таким же любезным и галантным, как аббат XVIII века. Жизнь обошлась с ним мягко; он был благодарен ей за это и старался облегчить жизнь другим. Его гораздо более молодая жена поклонялась ему как полубогу

и поняла, как поддерживать ауру такой женщины у его простого, буржуазного очага. Любящее восхищение скромной женщины изобретательно; его объектом стал огород – под пальмами. Намеренно, словно опасаясь, что резкое движение может нарушить окутавшее его облако благовоний, Венцель подошел к фрау Хайсенштайн, которая встала и, глубоко тронутая, протянула свою маленькую пухлую ручку, похожую на липовый листок, «своей дорогой, уважаемой подруге».

«Я знаю, что привело вас сюда, мадам», – сказал адвокат, сдержанно и вежливо предлагая ей занять место в углу дивана. «Ваше благородное сердце встревожено жестокими мерами, которые ваш муж вчера предпринял против своей несчастной дочери». «Так и есть!» – воскликнула госпожа Хайсенштайн, прикрывая платком сухие глаза. «Ты меня понимаешь, дорогая подруга. Посоветуй мне, помоги. Я сама бессильна. Мой замечательный, любимый муж даже не позволяет мне сказать ни слова в защиту за заблудшего ребенка». Адвокат глубоко пожалел ее, полностью представляя себе печальную ситуацию, и его жена пролила слезу сочувствия.

«Вчерашняя ступенька, – снова заговорила Наннетта, – эта… эта… я имею в виду, эта… ступенька…» Чего бы она только не отдала, чтобы спросить, что это была за ступенька! Но она не позволила себе этого. Она признала, что не имеет никакого влияния на мужа; что он ей не доверяет. И Венцель ей ничем не помог. Он лишь покачал головой и повторил: «Он слишком суров, ваш муж, слишком суров». Наннетта умоляла его сделать все возможное, чтобы смягчить мужа, которого так глубоко оскорбила его непослушная дочь, и приготовилась уйти. Она просила о снисхождении, объясняя, что пришла лишь высказать свое мнение. Она надеялась, что адвокат и его дорогая жена простят ее за прямоту; она не боялась неправильного толкования «со стороны таких благородных душ». Она жалела своего любимого мужа, но не осмелилась упрекнуть его. Она пошла, в сопровождении супругов, к лестнице. «Какая она добрая и отзывчивая!» – сказала жена доктора. «Умная женщина!» – сказал доктор, улыбаясь. Хотя Наннетта не полностью достигла цели своего визита, и меры, предпринятые Хайсенштайном против своей дочери, остались для нее загадкой, она была вполне удовлетворена результатом. Она узнала, что ее муж непримирим, и убедила влиятельного и весьма уважаемого человека в том, что мачеха не несет за это никакой ответственности. Вечером почтальон принес несколько писем для господина Хайсенштайна, которые Наннетта перехватила. Среди них было одно от Розы. Она сохранила его – из предосторожности. Оно могло оказать пагубное влияние на душевное состояние ее мужа. Она чувствовала себя обязанной ознакомиться с его содержанием. Письмо было написано от всего сердца, и на него пролилось много слез. Наннетта была настолько потрясена и взволнована, считая гневную тираду в адрес обиженного отца совершенно неуместной, что даже и не думала передавать письмо; более того, она сожгла его.

Примечания переводчика:

* Г-жа де Ланнуа – гофмейстерина королевы Анны Австрийской, когда-то фрейлина Марии Медичи. Мудрая, обаятельная и чрезвычайно наблюдательная почтенная дама с кружевами в руках, чашечками с отваром из душистых трав на столике и внимательным взглядом, от которого ничто не укроется.

* Марк Порций Катон (известен также как Младший или Утический) – древнеримский политический деятель периода поздней Республики, прекрасный оратор. (Правнук Марка Порция Катона Старшего)

8

Негодование Хайсенштайна по отношению к дочери со временем не ослабло; напротив, оно усилилось. Он не бросил Розу и не вычеркнул её из своего сердца; нет, она постоянно занимала его мысли, он вёл с ней непрекращающуюся войну. Воображение старика, больше не сдерживаемое разумом, рисовало её проступки в самых мрачных тонах и проклинало её за боль, которую она неустанно ему причиняла. Он цеплялся за своё некогда сформированное мнение по этому поводу. Роза была виновата в падении дома; она опозорила его имя и его седую голову; он не простит её никогда. «Её вина никогда не будет заглажена, а значит, она никогда не будет прощена», – такова была суть ответа, который он выкрикивал Мансюэ всякий раз, когда тот пытался замолвить словечко за свою любимицу. После этого о каких-либо дальнейших переговорах не могло быть и речи. Возражений против этого аргумента не было, но всякий раз, когда он его произносил, его поражала сила вновь открывшейся истины.

Мансюэ с глубоким сожалением наблюдал за видимыми переменами, происходящими в его хозяине, и сказал как-то Шиммельрайтеру, второму приказчику:

«Хозяин подобен осеннему дню, увядающему с обоих концов». Шиммельрайтер обладал слабым умом, но сильным желанием размышлять над возвышенными и остроумными мыслями смышленого Веберляйна.

«С обеих сторон?» – повторил он; «то есть, снизу и сверху?»

Мансюэ пренебрежительно ответил: «То есть, физически и морально».

«Видите, видите,» воскликнул Шиммельрайтер, – «именно так я это и понял!»

Более болезненным для Мансюэ, чем бессильная меланхолия Хайсенштейна, был едва скрываемый триумф госпожи Наннетты. Теперь она смотрела в будущее со спокойствием; опасность того, что ее падчерица когда-либо сможет восстановить свои права наследования, казалась теперь практически миновавшей. Побег Розы стал для Наннетты особой датой в календаре, не более и не менее. Она взяла за правило говорить: «Это было до или после нашего семейного несчастья», как говорят мусульмане, «до или после Хиджры*».

Примерно через полтора года после того, как Роза и Божена покинули старый дом, во время Сретения Господня, Мансюэ получил письмо от своей подруги из деревни недалеко от Арада. Она писала, что Роза родила хрупкую девочку, которую крестили Леопольдиной Розой, но отец всегда называл её только Розочкой. Лейтенант был добросердечным, и молодая женщина любила его так, как должно и, как он того заслуживал. «Но,» – продолжала Божена в письме, – «она совершенно изменилась, и, если господин Хайсенштайн, наконец, не одумается и не простит её, это разобьёт ей сердце, и, поистине, не дай Бог, это плохо для неё закончится».

В письме был конверт, написанный почерком Розы, а внутри – небольшая записка. Молодая женщина умоляла своего дорогого, верного мистера Веберляйна, с которым ее муж, хотя и не был знаком, но также передавал самые теплые приветствия и просьбу доставить записку отцу как можно быстрее. Мансюэ ждал день – два. Тонкая записка обжигала его пальцы, как огонь. Он стиснул зубы и вел себя по отношению к своему хозяину, как влюбленный, отчаянно пытающийся любой ценой развеселить разгневанную красавицу. Ему хотелось броситься перед ним на колени,

его голос дрожал, когда он обращался к своему сварливому патрону, и один лишь жест с его стороны мог бы окрылить маленького приказчика.

Переполненный эмоциями, он внезапно схватил руку Хайсенштайна, поцеловал её, а затем невольным комическим жестом прижал к своей груди. Хайсенштайн не смог сдержать улыбку и спросил: «Что случилось?» «Письмо!» – выпалил Мансюэ, – «Письмо от нашей Розы!» – повторил он, почти плача, и протянул клочок бумаги своему господину. Хайсенштайн побледнел, побледнели даже губы, он тщетно пытался подобрать слова; задыхаясь, словно его душили, он шагнул к Мансюэ, выхватил бумагу из его дрожащих пальцев и бросил её в огонь прямо у него на глазах.