Мария Эбнер-Эшенбах – Божена (страница 6)

Она не ответила ему. Он попытался, хотя и тщетно, взять ее за руку.

«Что случилось? Скажи что-нибудь! Что?» – спросил Бернхард с нетерпением и притворным негодованием избалованного человека.

И тут она вскочила: «И он еще спрашивает! Он все еще спрашивает! … Что? Теперь он может прийти, потому что я одна! Он не узнает меня перед другими людьми! … Знаешь, что? То, как ты играешь со мной, – вот так и Ева играет с тобой!»

Она не хотела говорить это сразу, но кипящий внутри гнев вырвался наружу. Задыхаясь, она оперлась на ствол дерева, стиснула зубы и скрестила руки на измученной груди. Бернхард натянуто рассмеялся.

«Никто со мной не играет», – парировал он. «Ева прекрасно знает, что я к ней не отношусь серьезно. А ты… ты должна знать, что я тебя люблю!» – воскликнул он с внезапным приступом нежности и попытался обнять ее. Она оттолкнула его и, дрожа всем телом, сказала: «Уже год он разрушает мою жизнь. Целует меня тайком и отказывает другим… Прочь от меня!» – приказала она, но вместо ответа он попытался прижать разгневанную женщину к своему сердцу: «Это должно закончиться – ты слышишь меня? Я больше не буду притворяться или прятаться».

«Оставь меня в покое, если тебе стыдно за меня!»

Божена прижала руку к его груди и держала на расстоянии вытянутой руки. Бернхард прекрасно понимал, что тщетно будет бороться с этой стальной рукой. Поэтому он склонил голову к ней, прижался щекой к её руке и сказал: «Мне не нравятся сплетни, они могут дойти до моего графа. И он, знаешь ли, считает, что мне лучше взять в жены фрейлину графини. Но она мне не нравится!» – воскликнул он, выпрямляясь. «Она мне отвратительна – мне нравится только одна… Когда я стану лесником, весь мир увидит – кто?!» В его словах звучала нотка тёплого, убедительного чувства. Он любил её, Божену, безусловно; он гордился тем, что полностью владеет этим доселе никем непокоренным сердцем. Он радовался власти, данной ему над сильной натурой. Его неуверенное существо тянулось к её силе, его колеблющаяся воля – к её непоколебимой стойкости. Осознание её безграничной любви пребывало в покое, словно в золотом облаке; она поднимала и преображала его своей преданностью. Она окутывала его защитой, никогда не унижая, ибо всегда была готова подчиниться ему, и вся её радость и вся её печаль зависели от него. Одно его слово, и непобедимая лежала у его ног; великая душа склонялась перед его малостью, ибо в силу её любви он был её господином.

Божена опустила руку, охотник обнял её за шею и прижался губами к её губам. Её гнев растаял под его поцелуями. Горячие слёзы навернулись на глаза, и она с тоской произнесла: «Я никогда не буду твоей женой! Ты никогда меня не признаешь. Молчи!» – перебила она его, когда он начал ей возражать. «У тебя никогда не хватит смелости! … Я всего лишь бедная девушка, а ты стремишься к большему – мы не созданы друг для друга…» «Я хочу только тебя, – импульсивно возразил Бернхард, – и никакую другую мне не надо, потому что никто не может сравниться с тобой. Думаешь, я слепой и не вижу этого? … Наберись терпения! … Не упрекай меня… Мы будем вместе, но сейчас я ничего не хочу знать, ничего не хочу слышать, ничего не хочу спрашивать, кроме: Ты меня любишь?» Божена положила руки на колени и болезненно вздохнула: «А ты не спрашиваешь, живёт ли Бог на небесах?» …О Иисус, люблю ли я Его? Как бы мне хотелось сказать «нет», или как бы мне хотелось объяснить почему! Она вызывающе выпрямилась и заговорила, словно пытаясь убедиться в природе своей любви: «Я была очарована не твоим прекрасным лицом!» Охотник рассмеялся и поцеловал ее, Божена терпела его ласки, но она не отвечала ему взаимностью.

«Вот какой ты сегодня», – прорычала она, – «а завтра всё будет как прежде, и завтра ты снова будешь топтать моё сердце. О, если бы я только могла быть свободна! … если бы я только могла оторваться от тебя!» Он был поражён отчаянием, прозвучавшим в её голосе; впервые перед ним возникла мысль о том, что он может её потерять, и это наполнило его глубочайшей тревогой, горькой скорбью. «Оторваться от тебя? – укоризненно спросил он, – этого ты хочешь?»

«Хочу! – ответила она, – но какой от этого толк? … Я словно попала в терновый куст, который разрывает меня на части и не отпускает… Бернхард! Бернхард!» Она наклонилась вперёд, схватила его за волосы обеими руками, притянула его голову к своей груди и посмотрела ему в глаза, которые устремились к нему с мольбой и были полны пылкой нежности. «Ты верен мне?» – вдруг воскликнула она. Вот опять она та самая Божена! Это снова она, самая истинная, старая страсть! – Она дрожала перед ним, он снова был с ней! Искрящийся взгляд охотника остановился на ней, и его душа ликовала. Он с восторгом погладил усы большим и указательным пальцами и, надув губы, как расчетливый, умный и безупречный Дон Жуан, сказал: «Ты моя?»

«Позор тебе!» – возразила она, уткнувшись лицом в фартук и громко рыдая. Но он умолял, утешал и клялся. Не было ни одной клятвы любви, которую бы он не дал, ни одного лестного слова, которое бы он не произнес. И Божена слушала его сладкие слова, вновь покоренная, вновь убежденная в их искренности. Он положит этому конец! – поклялся он, – даже если это будет стоить ему положения и графской милости! Он не отпустит Божену; он знает ей цену, ей он принадлежит в счастье и в горе, в жизни и в смерти. Только она может»… – затем он начинает запинаться, что-то шевелится за кустами забора. Черт возьми! Были ли у его слов свидетели? Подслушивал ли кто-нибудь? Бернхард вскочил и побежал к месту, откуда доносился шум. Он громко крикнул: «Кто там?» – ответа не последовало, и никого не было видно вокруг. Они были одни. Смущенный невольно проявленным смятением, охотник вернулся. Превратившись в другого человека, равнодушного и холодного, он встал перед своей возлюбленной и сказал: «Уже поздно – мне пора». Она стиснула зубы и посмотрела на него презрительным взглядом. «Ах, ты! – воскликнула она, – если бы там стоял кто-нибудь, даже конюх из твоего дома… И если бы он пошутил: «Наш охотник уходит с девицей виноторговца,» – перед конюхом ты бы мне отказал! Вот сейчас ты бы так и сделал!» …И если кто-нибудь из дворян спросит тебя обо мне сегодня вечером за столом, ты ответишь: «Я ее не знаю! Правда?» – воскликнула Божена с убийственным презрением и выпрямилась перед ним, тем, который смотрел в землю с мрачным лицом и – молчал.

«Я дура!» «Я, дура!» – простонала она, повернулась и убежала. Она не оглянулась, он не окликнул её, и всё же она замедлила скорость. Она остановилась – прислушалась – подождала, а затем продолжила свой путь, но всё медленнее и медленнее. Как часто они расставались вот так, но никогда прощание не разрывало её сердце так сильно, как в этот раз. Никогда она не говорила ему таких резких слов, никогда он не страдал так сильно из-за неё. Простит ли он её когда-нибудь? – Теперь она думает только о одном: простит ли он меня когда-нибудь?

Это значит, что она в ловушке, игрушка в руках мальчика – великая Божена!

Примечание переводчика:

* Вольфрам (или Бернхард) фон Эшенбах – знаменитый писатель XIII века

5

Пока Божена боролась с тяжелыми душевными страданиями, ее протеже также поразил перст судьбы. Роза, будучи одновременно счастливее и несчастнее своей верной защитницы, внушила ей склонность, которую даже не скрывала, которую охотно демонстрировала, но которую почти невозможно было осуществить: мира в желанном браке.

В течение нескольких месяцев в окрестностях Вайнберга квартировал уланский полк, и его самый красивый лейтенант выбрал самую большую, довольно посредственно вымощенную площадь города самым подходящим местом для обучения своих лошадей. Он приезжал каждый день для тренировок верхом на разных лошадях: один день – на черноголовой лошади, а на следующий – на темной гнедой; он объезжал каменный фонтан охотничьим галопом, испанской походкой, короткой рысью и длинной рысью. Он мог скакать, отдавая честь, словно казак, или же торжественно и медленно скакать, как Сид*, под балконом Химены* мимо старого дома. А Роза стояла у окна, полная восхищения, улыбаясь ему. С того самого момента, как она впервые увидела его, для неё началась новая жизнь.

Странно, действительно странно то, что с ней тогда случилось. Никто, подумала она, никогда не терял своего сердца так быстро, так внезапно и безвозвратно… нет! не отдавал его так охотно, и с таким ощущением блаженства.

Под звуки музыки и развевающиеся вымпелы полк проезжал через город, направляясь к новому месту дислокации. Роза, привлеченная к окну звуками бравурной музыки, наслаждалась красочным зрелищем с балкона; взвод за взводом проходили мимо ее дома, и взгляды уланов с удовольствием обращались к девушке, которая с ликованием смотрела на покрытых пылью всадников, словно они дефилировали мимо в ее честь и для ее развлечения. Наконец, молодой лейтенант небрежно подъехал, с ослабленными поводьями, погруженный в свои мысли. Теперь его внимание, казалось, привлек старый дом. Словно обветренный аристократ среди лохматых выскочек, он выделялся своей слегка осыпающейся штукатуркой, массивными контрфорсами и глубокими арочными окнами рядом со своими блестящими, безликими соседями. Офицер поднял взгляд на серую каменную кладку, словно удивленный ее старинной красотой. Словно пробудив в нем тоскливое воспоминание, он смотрел на нее с серьезным, даже печальным, но почти любящим взглядом. И вот его взгляд встретился со взглядом Розы в окне, этой прекрасной, непокорной Розы, такой красивой, такой свежей в своей мрачной рамке. Глаза молодых встретились с невинным удивлением и самозабвенным восторгом. И произошло старое, вечно новое чудо; в двух душах, еще не затронутых болью и счастьем, пробудилась тоска, и с трепетом возникло предчувствие всех радостей и всех горестей, которые им суждено было перенести, предчувствие великой тайны жизни, слияния собственного существа с другим существом. Невольно молодой человек придержал лошадь и замер, высоко подняв голову, с выражением блаженного восхищения на лице. Ему на плечо легла рука, выведя его из задумчивости и голос окликнул его: «Ты уснул, Фейзе?» Он сильно покраснел и снова двинулся с места. Однако его товарищ проследил за взглядом друга; он улыбнулся и сделал жест, как бы говоря: «Да, теперь я тебя понимаю!»