Мария Эбнер-Эшенбах – Божена (страница 37)

День прошёл в суете подготовки к отъезду; старик словно чувствовал, как земля горит у него под ногами, а графиня занималась упаковкой своих вещей. Она молча и бесшумно передвигалась по комнате с обычным для неё выражением терпеливого смирения перед неизбежным. Её горничная сидела в кресле, страдая от подагры и ожирения, и сетовала, что ничем не сможет помочь своей госпоже. Рядом с чемоданом Розочка, опустившись на колени, складывала в него каждую вещь и смачивала слезами руку графини, которую та ей протягивала. Старуха не пыталась её утешить, но когда девочка слишком горько заплакала, она нежно погладила её по волосам и щекам и сказала своим тревожным и беспомощным голосом: «Мужайся, мужайся!» Регула тем временем получила письмо баронессы и отправила второго гонца на железнодорожную станцию. Он был доставлен телеграммой, адресованной доктору Венцелю, с приглашением в Рондсперг в сопровождении господ Веберляйна и Шиммельрайтера. Присутствия адвоката было бы вполне достаточно для передачи имения, но Регула в этот сложный момент почувствовала необходимость окружить себя своими доверенными лицами. После того, как эта договоренность была достигнута, она несколько успокоилась, но ее терзало чувство, которого она никогда прежде не испытывала, чувство, которое всегда казалось ей самым большим из всех ужасов: чувство, что есть люди, которые не восхищаются мной, которые обвиняют меня, которые, возможно, даже презирают меня!

Она обдумывала мотивы своих действий, оправдывала каждое из них, изнуряла себя, доказывая, что сделала все, что необходимо, все правильно, – и все же в груди все еще сжималось, и гнетущее, тяжелое давление не утихало. Тихий голос, мягко обратившийся к ней, вывел ее из задумчивости. Она подняла голову. Рядом с ней стояла Божена. Ее губы дрожали, она была мертвенно бледна, и страстное, но подавленное волнение сотрясало все ее существо.

«Дворяне собирают свои вещи,» – сказала она. – «Они говорят, что хотят навсегда покинуть Рондсперг».

«Пусть так и будет, – ответила Регула с явным безразличием. «Я купила Рондсперг, я здесь хозяйка поместья, и я не могу заставить кого-либо, кто не хочет быть моим гостем, им стать. Они хотят уехать; я не буду просить их остаться».

«Продолжайте, фройляйн», – сказала Божена. – Внезапный отъезд старых дворян вызовет к вам неприязнь».

Регель тихонько и насмешливо хихикнула, что ничуть не смутило Божену; она продолжила: «Никто не знает, насколько сильно вы были оскорблены…»

«Вы знаете?»

«Да, госпожа, я живу неподалеку и держу глаза открытыми. Другие – те, кто Вас не знают, скажут: она вообразила, что молодой немецкий граф женится на ней, и поскольку он предпочел ей Розочку, она в отместку выгоняет его родителей из дома».

«Верно, верно! – подумала Регула; ее самые худшие, самые сокровенные страхи, едва утихшие, обретают голос, который звучит вдвойне ужасно, исходящий от незнакомых. «Божена,» – воскликнула она, одновременно возмущенная и неуверенная, «как ты смеешь…» —

«Мой долг предупредить Вас», сказала служанка. Что Вы знаете о людской злобе? …Величайшая радость людей – сплетничать, сплетничать о лучшем, потому что со злом это не приносит пользы. Вы, госпожа, были – как и должны были быть…» Божена склонила голову, услышав эти последние слова, – «до сих пор только уважаемы и почитаемы». «Остерегайтесь того, что произойдет, когда скажут: она этого не заслужила – она обманула нас, лишившись уважения и почтения!»

«Никто этого не скажет», – воскликнула Регель, протягивая дрожащие холодные руки. – «И это скажут, и гораздо хуже, можете быть уверены», – резко и неумолимо продолжила Божена. – «Внезапно все узнают. Кто-то скажет: старшая сестра должна была умереть в нищете, чтобы все досталось ей, охотнице за состоянием…»

«Молчите!» – взвизгнула госпожа.

Божена, однако, успокаиваясь по мере нарастания ужасного волнения Регулы, продолжала говорить медленно и настойчиво: «Другой человек встанет и скажет: на смертном одре старик доверил ей ребенка своей бедной Розы и, испуская последний вздох, воскликнул: «Твой священнейший долг!“… Она не исполнила его, не дала ребенку того, что ему причиталось». Регула отчаянно пыталась взять себя в руки: «Причиталось?» – повторила она, – «Ничего не причиталось. То, что я сделала для ребенка, было сделано из благодушия и доброй воли. Каждый здравомыслящий человек это понимает. Мне не нужно беспокоиться о суждениях злобных языков, клеветников».

Как же эти слова противоречили выражению, которым они были произнесены!

«Госпожа,» – предостерегающе и настойчиво сказала Божена. – «Вы не знаете, Ваш дом построен на несправедливости. Фундамент настолько узок, что вы выстоите, только если будете идти прямо… Сверните с правильного пути хотя бы на волосок, и всё рухнет у вас под ногами!… Вам нужна защита Божья… Дайте ребёнку не то, чего он заслуживает перед людьми, а то, чего он заслуживает перед Богом. Делайте это, потому что вы щедры и добры! Делайте это по собственной воле, госпожа, иначе мне придётся вас заставить – ради вашего же блага, добрая госпожа!»

Глаза Регулы сверкнули – она опустила их; вся её фигура вытянулась вверх, – но Божена поклонилась.

Регула бросила на неё подозрительный взгляд из-под опущенных бровей, не понимая, льстит ли ей служанка или угрожает. Божена продолжила, выделяя каждый слог: «Из-за вас вашу сестру изгнали…»

.«Потому что она этого заслужила, а не из-за меня!» – воскликнула молодая женщина.

«Но… ради вас! Розу ограбили, чтобы получить прощение отца. Я знаю это, потому что, мучимая чувством вины, Ваша мать доверилась мне на смертном одре. Письмо…» – «Молчи!» – воскликнула Регула, – «Я ничего не знаю; я ничего не хочу знать о письме – клянусь: я не видела письма… и… кто его видел?» – «Никто», – ответила Божена с холодным спокойствием, – «потому что оно было присвоено и… сожжено». – «Ха!» – Регула вздохнула с облегчением, избавившись от огромного груза. – «Значит, никакого присвоенного письма нет!… Кто может доказать, что оно было? Кто поверит?»

Служанка стояла там, окутанная чудесным, безмолвным, гордым величием; ее огромный рост, казалось, стал еще выше, все ее существо излучало силу, а голос звучал, как бронза, когда она произнесла: «Я не могу это доказать, но я скажу это, и… мне поверят!» С ужасающей силой эти слова обрушились на душу Регулы. Да, ей поверят! Ясный и яркий во всех деталях, перед ней возник давно забытый образ. Она увидела, как ее служанка встала между Мансюэ и охотником, и услышала, как та сказала: «Это правда!…» Божена тогда бы не солгала; ей нужно было лишь промолчать, и охотника заклеймили бы клеветником; никто бы в ней не усомнился. Но она заговорила; она воздала честь правде. Да, ей поверят!… И перед Регулой возник второй образ. Она увидела себя на узкой тропинке, о которой говорила Божена, высоко над всеми людьми и почитаемой всеми. И вот, несчастный шаг, сделанный из мести, в гневе уязвленного тщеславия, и великолепие, окружавшее ее, угасает, и она тонет, тонет все глубже в бездну – ужасную, пугающую: презрение к мужчинам! … Все покидают ее – сначала тот, кто так искренне любил ее и так искренне ненавидел ее богатство… Ненавидел ее еще до того, как узнал, что она ему что-то должна.

«Божена», – простонала Регула, стиснув зубы и отчаянно пытаясь удержаться. «Божена, что мне делать? Чего ты требуешь?» Она думала только о спасении, о спасении любой ценой. С трудом сохраняя самообладание, с бешено бьющимся сердцем, Божена смиренно и нерешительно ответила: «Я не имею власти над моей юной госпожой, но на Вашем месте я бы сказала старикам: «Остановитесь, Рондсперг принадлежит Вашему сыну. Розочка приносит это в качестве приданного». Регула пронзительно рассмеялась, а затем разрыдалась в конвульсиях. Внезапно в ней вспыхнула слабая искорка надежды. «Божена», – произнесла она о, с очень слабой уверенностью и дрожа, как лист осины, – «Если бы я… умоляла вас… молчать?» Служанка не ответила ни словом, но поднялась в таком диком, гордом, полном мрачного презрения жесте, что Регула, не видя выхода, прошептала: «Нет, нет, я не умоляю тебя – я сделаю – то, что ты попросишь…» Тогда из груди Божены вырвался крик безграничного ликования. «Ангел!» – воскликнула она ликующе, – «Спасительница!… Я обязана тебе своим вечным блаженством и земным покоем!»

Она бросилась к своей госпоже и коснулась лбом земли; все ее тело дрожало, и дыхание с трудом вырывалось из груди. «Спасительница! Спасительница!» – повторяла она, плача и радуясь, в оцепенении от восторга, граничащего с болью.

Регула на мгновение подумала, что её обычно такая спокойная и сдержанная служанка сошла с ума. Божена встала на колени, подняла голову и руки, словно принося жертву небесам, и воскликнула: «Счастье ребёнка

взамен счастья матери… Господи! Господи! Она бы променяла! Возьми это и прости мой грех!»

Примечание переводчика:

* In pontificalibus – (лат.) во всей красе, при полном параде, в официальном облачении.

20

Когда профессор Бауэр получил письмо от Регулы, он пережил все стадии влюбленного, удивленного и получившего согласие своей возлюбленной. Сначала он не мог поверить своим глазам, потом поверил, и его захлестнул дифирамбический восторг, из которого он перешел в элегическое чувство, спрашивая себя: заслуживаю ли я такого счастья? В пылающем сердце, жаждущем поделиться, он поспешил к Мансюэ, чтобы сообщить о знаменательном событии. Однако на полпути он передумал, внезапно развернулся, побежал домой так же быстро, как и убежал, в спешке запихнул свой черный костюм и кое-какое белье в дорожную сумку и бросился на вокзал, где едва успел купить билет на поезд до Рондсперга. Первые полчаса поездки его настроение оставалось на головокружительном уровне; на второй час оно начало угасать; на третий час, подобно черной змее, способной оставлять следы, сомнение пронеслось по зеркально гладкому морю его блаженства, затуманив его.