Мария Эбнер-Эшенбах – Божена (страница 38)

Действительно ли слова «Я твоя» содержат обещание брака? … Можно ли их действительно перевести по смыслу и духу как: «Я хочу выйти за тебя замуж»? Не следует ли рассматривать их просто как форму вежливости, как это часто делали наши величайшие поэты – как, например, Шиллер пишет Котте: «Искренне ваш – Шиллер»? … Классическое образование Регулы, которое так часто вызывало у него восхищение, в этот момент наполнило его ужасом. Поезд остановился на станции Рондсперг, кондуктор распахнул дверь вагона: «Остановка на одну минуту!» … Нет, Бауэр не выходит! – Он едет дальше – куда?? «в»… для него все равно, просто вперед, просто прочь! … Локомотив издает резкий свисток, он визжит: Трус! О, позор ему… Кондуктор прячет свое сердитое лицо в вагоне: «Нет ли пассажира для Хулляйна?» … Профессор вскакивает в ужасе. «Ради Бога, выходите! Вы что, глухой?» – рявкнул на него железнодорожный служащий с вежливостью, подобающей его положению по отношению к пассажирам второго класса. В полном смущении, словно школьник, пойманный с поличным, Бауэр поспешно подчинился. Он сошел с поезда. Какая-то сердобольная старушка бросила ему вдогонку забытую им вагоне дорожную сумку, и поезд со скрежетом тронулся с места. Он смотрел и думал, что никогда бы не поверил, что почтенный человек и профессор может оказаться в такой печальной и нелепой ситуации.

Что же теперь делать? Бауэр был в растерянности. И тут на помощь пришел один из добровольцев-филантропов, которые всего несколько дней назад своей жадностью вызвали возмущение Регулы, спросив профессора, не хочет ли он съездить в небольшой городок в получасе езды от вокзала, по пути в Рондсперг. Бауэр согласился – теперь его план был готов; он проведет ночь в городе и там решит, возвращаться ли ему или продолжать путь. С помощью добровольца, которому он щедро выразил свою благодарность, профессор сел в ветхую одноконную карету, которая высадила его и его вещи в десять часов вечера перед «Золотым лебедем», первой гостиницей в К. После очень скромного ужина Бауэр отправился в свою комнату, где провел ночь, ютясь в очень маленькой и очень высокой кровати; вытянуть на ней свои длинные конечности было невозможно. Бауэр не думал о сне. Он постепенно погрузился в состояние восторженного смирения – настроение, превосходящее земные печали и желания. Судьба чудесным образом, можно сказать, почти против его воли, провела его из маленького кабинета ученого сюда, к похожей на катафалк кровати в номере 3 гостиницы «Золотой лебедь» Возьми меня на свои крылья, Судьба!

Профессор задумывается, волнуется, но засыпает, а судьба, кажется, настроена к нему благосклонно и ведет его к цели.

Когда Бауэр проснулся, часы на башне ратуши пробили девять. Бауэр оделся и отправился в столовую завтракать. На пороге он замер на месте, окаменев от удивления. Он мельком увидел в помещении господ Венцеля, Веберляйна и Шиммельрайтера, оживленно беседующих с трактирщиком. «Ах! Вас тоже вызвали! Вас тоже вызвали!» – дружелюбно воскликнул адвокат, – «это восхитительно. Вы еще не заказали карету, не так ли? – А если заказали, отмените заказ. Вы поедете с нами в Рондсперг…»

Судьба! Судьба! Профессор обменивается приветствиями с друзьями, протестует против их приглашения и, конечно же, принимает его. Он всегда может повернуть назад; он даже может сбежать, достигнув желанного места назначения, скромно удалиться, если его присутствие окажется нежелательным… Тем временем карета хозяина «Золотой лебедь», запряженная сильными лошадьми, бодрым шагом везет его все ближе к месту, где находится его возлюбленная. Все его попутчики соблюдают, как ему кажется, тягостное молчание. Лишь изредка Венцель кивает и, указывая на поля, между которыми петляет дорога, и говорит: «Великолепный урожай!» А Мансюэ подтверждает и добавляет: «Прекрасная почва!» Секретарь воздерживается от каких-либо эмоций. Гордый и прямой, он сидит, словно олицетворение самоуверенности, и, кажется, говорит: «Какое мне до всего этого дело?» Особенно по отношению к Бауэру и Мансюэ он держался серьезно, сочувственно и высокомерно – это невозможно было описать!

Бауэр подумал: «Воистину, рядом с этим Шиммельрайтером Цезарь будет выглядеть как клоун!» И вот они уже катятся по булыжникам замкового двора. Перед воротами стоит Божена и зовет их: «Идите, идите, пора!» Она, кажется, особенно рада присутствию профессора; он просто обязан сразу же последовать за ней, а остальных троих господ просят подождать немного. «Как вы выглядите?!» – воскликнул Мансюэ. – «Вы сияете, как солнце!»

Божена не ответила ему; она спешила вверх по лестнице вместе с Бауэром, держа его за руку. Венцель и Мансюэ недоуменно переглядываются. – Странный прием! Что это значит? – Дом пуст; во дворе стоит карета баронессы Ваффенау и нагруженная повозка. Потом открылась дверь конюшни в противоположном углу, и Кошка с Мышкой выходят с опущенными головами и поникшими ушами, каждая занимает свое место во главе повозки. Флориан следует за ними в рубашке с закатанными рукавами, держа пальто в руке; ворча и жестикулируя, он бросает одежду на сиденье возницы и начинает запрягать лошадей. Венцель и его спутники, подходят к старику с вопросом: «Кто уезжает?»

Впервые в жизни Флориан упускает возможность покрасоваться и отвечает, лишь вызывающе покачивая головой, ясно давая понять: «От меня вы ничего не услышите!» Тогда Венцель предлагает подняться наверх и найти сочувствующего человека, который бы пролил свет на эту странную ситуацию Кучер трактирщика, который их доставил, поставил их сумки с вещами, пальто и зонты на голый пол и уехал. Шиммельрайтер, обычно такой скромный, чувствовал себя оскорбленным. «Хочется вернуться назад, – проворчал он, – это что-то невероятное? Проделать такой долгий путь и не позаботиться о них – очень странно, правда!»

Господа входят в зал и снова колеблются, не зная, куда повернуть. – Наконец, из коридора доносятся шаги, и небольшая, безмолвная процессия медленно спускается по лестнице. Впереди идет Пётр, нагруженный дорожными принадлежностями, в причудливом, повседневном костюме, который он счёл уместным для этого случая, предположительно, в качестве инкогнито. Графиня следует за ним в сопровождении Рональда. Отражение её чистой души словно проблеск безмятежности лежит на её почтенном лице. Как бы ни была она опытна, смирение превращается в достоинство, терпение – в непобедимость. Появляется вторая пара; граф, опирающийся на сильную руку дочери. – Он не хочет расставаться со своим Рондспергом! Каждый его шаг вперёд, кажется, причиняет ему боль. Его силы сломлены; за одну ночь он преобразился и теперь, кажется, стал тем, кем был всегда: бедным стариком!

Горожане отвернули головы, когда появилась знать. Их приветствие было взаимным, но ни слова им не было сказано. Граф торопливо произнес: «Просто уходите! Просто уходите!» – почти неслышно прошептал он дочери. В этот момент раздался тихий, испуганный голос. Маленькая Роза сбежала вниз по лестнице, поочередно бросаясь в объятия графа и графини, плача и умоляя их, тех, которые тщетно пытались оттолкнуть её: «Оставайтесь, ради Бога, оставайтесь!»

«Оставьте нас в покое, дитя моё», – сказала баронесса, взволнованная и рискующая потерять самообладание. Но теперь перед ней появилась Регула под руку с радостным мужчиной, профессором Бауэром, и эти двое говорят в один голос: «Оставайтесь!»

«Никогда больше», – отвечал граф, – «в чужом доме!»

«Не в чужом, а во владениях Вашего сына, граф», – торжественно произнесла Регула, в то время как безмерно счастливый Бауэр таял от восхищения. И вот, в дверях зала возникла высокая фигура, чей взгляд прикован к ней, словно он хочет очаровать ее. Но Божена довольна; а молодая женщина повторяет: «Рондсперг принадлежит Вашему сыну, которому моя племянница приносит его в качестве приданого».

«О!» – воскликнули Мансюэ, Венцель и Шиммельрайтер. «О, дорогая Регула!» – воскликнула баронесса.

«О, Розочка!» – воскликнул Рональд. Граф и графиня молчали. В их израненных душах переход от боли к радости происходил не так быстро. Унижение осталось, подумал старик, но он посмотрел на своего сына, посмотрел на прекрасную Розочку и, низко поклонившись фройляйн Хайсенштайн, сказал: «Спасибо!» Графиня подошла к Регуле, и та, охваченная незнакомым чувством, прижала губы к протянутой к ней руке. Но графу она сказала: «Я – на самом деле – всегда была полна решимости сделать то, что происходит сейчас, но вы понимаете, что я не могла объявить об этом решении без согласия моего жениха…»

«Ваш возлюбленный!» – выпалил Бауэр, которого иногда охватывало дьявольское желание отпустить самую ужасную шутку в самом неподходящем месте. «В моих глазах у тебя был только один недостаток: твоё богатство – я так рад, что оно немного уменьшилось!»

«Прекрасно! Отлично!» – воскликнул доктор Венцель, глубоко тронутый, и хотел добавить несколько удачно подобранных слов, но Мансюэ помешал его намерению. Он стал, как позже сказала Божена, вспоминая события того дня, «полным дураком». Первый поцелуй, когда мужские губы впервые коснулись губ застенчивой Регулы, был не от её жениха, а от её старого приказчика; он был получен не пылкими мольбами под благоухающим кустом сирени под пение соловьев – он был украден у неё публично и с таким взрывом блаженства, энтузиазма и восторга, что Регула даже не смогла рассердиться. Ах, все это, вероятно, после тяжелых снов той ночи, в которых она видела, как Бауэр уходит от нее, покидая ее и дразня, а Мансюэ, на крыльях летучей мыши, порхает вокруг нее все более тесными кругами и каркает ей: «К позорному столбу! К позорному столбу!» Бауэр слегка нахмурился, видя поцелуй Мансюэ, Регула сладко улыбнулась ему и прошептала: «Люби меня, Людвиг, уважай меня!»