Мария Эбнер-Эшенбах – Божена (страница 36)

Без колебаний, с предельной откровенностью, старик воскликнул: «Да, моя дорогая госпожа! И я не могу поверить, что это Вас удивляет. Ваши острые чувства не упустили того, что мой добрый Рональд не может скрыть: свою любовь к фройляйн Розе».

Регула воскликнула: «О!», что, несмотря на всю его уверенность, смутило старика. Может быть, «торговка вином» на самом деле не приняла предложение Рональда выдать ее племянницу за него с безусловной радостью? Мгновенно, при первом же признаке сомнения, его гордость взбунтовалась. «Я никогда не думал, моя дорогая, что мне придется так долго стоять перед вами в качестве просителя», – сказал он. Молодая женщина жестом пригласила его сесть и сама села на диван. Постепенно придя в себя, она сказала, как можно спокойнее:

«Признаюсь Вам, граф, это предложение руки ребенку кажется мне странным…»

Он хотел было возразить, но она не дала ему сказать: «…и, что я еще не думала выдавать Розу замуж».

«Тем более стоит задуматься об этом сейчас!» – воскликнул граф. «Представляющаяся возможность не должна быть упущена. Вы можете найти для своей племянницы партию более блестящую, чем мой Рональд, но нет никого более добродетельного. – Кстати, не мне хвалить своего сына».

«Для меня, – резко и насмешливо сказала Регула, – «это все равно что везти уголь в Ньюкасл. Я знаю его ценность».

«Ну, тогда не сомневайтесь больше», – весело сказал старик. – «Сложите руки молодой пары; им так хотелось бы оказаться в объятиях друг друга».

«Неужели?» – выдохнула Регула. Нет! – Она никогда бы не подумала, что такое унижение может с ней случиться. Ее заманили сюда обманным путем, а теперь ей предъявляют требование отказаться от своих притязаний, что она должна уступить место другому – и кому? Существу, живущему по ее милости, которое без нее будет просить милостыню!

Регула прервала его: «Я не откажу ей, граф. Мне будет только приятно видеть мою племянницу в семье, где земные блага ценятся так мало, ведь ей ничего не досталось».

«Не тратьте на это ни слова, фройляйн!» – воскликнул граф. «Брак по расчету никогда не был обычаем в нашем доме, и даже сегодня, несмотря на неблагоприятные времена, владелец Рондсперга может выбрать невесту по своему сердцу». Регула дрожала с головы до ног. Ее противник сам вложил ей в руку отравленную стрелу, которую ей оставалось лишь выпустить, чтобы нанести смертельный удар и освободиться от жгучей жажды мести, которая так мучительно терзала ее, требуя удовлетворения. На секунду она заколебалась… Она дала слово, но, будучи глупцом, держащим слово перед мошенниками, Регула не желает защищать несправедливость, а скорее – разоблачать ее! «Ваш сын больше не является владельцем Рондсперга,» – сказала она, с трудом сдерживая эмоции и заикаясь, – «он продал его мне».

Старик вскочил и уставился на нее – молча, ничего не понимая. Регула тоже поднялась и повторила, теперь уже более твердо, ровным голосом: «Он продал его мне. Рондсперг мой – со вчерашнего дня». Он отшатнулся от удара – был мертвенно бледен, дыхание перехватило. Испуганная, но не сломленная, Регула посмотрела на него. «Успокойтесь, граф», – холодно сказала она. «Значит, я Ваша гостья?»…

«Гостья в Рондсперге?!» – воскликнул старик, и сила гнева, негодования и стыда, боровшихся внутри него, мучительно переплелась с осознанием его беспомощности. Внезапно он собрал все силы, выпрямился и выбежал из комнаты. Регулу охватила нервная дрожь, которая мучительно сотрясала ее с головы до ног. Ей потребовалось много времени, чтобы подойти к столу у окна и закончить начатое предложение: «Я…». Теперь оно закончилось иначе, чем она планировала ранее: «Я твоя. Регула Хайсенштайн». Она позвала Божену и велела ей немедленно отправить письмо с посыльным на вокзал. Оно должно было оказаться в руках Бауэра к пяти часам вечера.

Итак, профессор Бауэр?… Это конец… Профессор Бауэр! Регула разрыдалась. Баронесса фон Ваффенау, стоявшая рядом с матерью, с тревогой ожидала исхода разговора графа с Регулой. Когда появился старик, взгляд на его растерянное лицо подсказал ей, что произошло. «О, змея, она предала нас!» – воскликнула Тильда. Эти слова еще больше разозлили графа. «Ты… ты, я!» – выдохнул он; голос его подвел, он яростно топнул ногой и с трудом произнес: «Рональд… сюда… сюда».

«Я пошлю за ним», – сказала баронесса успокаивающим тоном. «Не волнуйся так, папа». Что случилось, случилось потому, что так должно было случиться, потому что другого выхода не было. Матери она тихо сказала: «Не теряй надежду, мама, я сейчас вернусь», и поспешила прочь, бросив обеспокоенный взгляд на родителей. Старик плюхнулся в плетеное кресло перед своим столом, и графиня подошла к нему. «Карл», – взмолилась она, положив руку ему на плечо. Он отшатнулся, словно его коснулось предательство, и оттолкнул ее руку.

«Ты всё знала! Ты согласилась на это… племя… Тихо!» – рявкнул он на неё, когда она собиралась ответить, и бедная женщина, дрожащая и испуганная, пошатнулась и вернулась на своё прежнее место. Тяжёлые шаги эхом разнеслись по залу; появился бургграф. «Ах!» – окликнул его господин со зловещим смехом, – «Ты уже знаешь? Рондсперг… продан, продан!» Старик громко хлопнул в ладоши: «Я так и знал!»

«Да, – продолжил граф, – да, конечно! Мои дети продают мне крышу над головой в благодарность за то, что я им её дал. Я живу здесь, в своём Рондсперге, по милости лавочника – выставляя себя смешным старым дураком, играющим роль хозяина в чужом доме. Но какая разница? Мои дети получат компенсацию за позор своего отца. За деньги продаётся всё: отцовское наследство, давшее нам имя, родовые могилы – всё доступно за деньги… Давайте раздобудем денег! Миллионерша купит всё, и мой сын заключит блестящую сделку».

Баронесса, вернувшаяся тем временем, бесстрашно подошла к отцу. В руках она несла огромную деловую книгу, которую положила на стол перед ним.

«Больше нет времени скрывать или щадить тебя, папа. Вся правда причинит тебе меньше боли, чем половина правды», – сказала она, открывая книгу. «Открой глаза, будь справедлив к своему лучшему сыну. Здесь, в цифрах, представлена история его долгой, бесплодной борьбы. Ты также легко можешь увидеть, что он получает от блестящей сделки, которую заключил с фройляйн Хайсенштайн». Бургграф поспешно надел очки и набросился на книгу, как хищная птица. Больше всего его раздражало то, что ему постоянно отказывали в доступе к счетам Рональда. Теперь, наконец, перед ним лежал предмет его любопытства; теперь он мог убедить себя и других, что управление имениями Рондспергов было чередой ошибок с тех пор, как его отняли у него и его друга, директора. По кивку бургграфа он сел рядом с ним, и они вдвоем начали считать и усердно читать. Граф, годами живший лишь в своих оптимистичных фантазиях, вдруг потребовал от своего разума огромных усилий. Он подавил эмоции и пробудил дремлющие силы своего разума, чтобы с невозмутимым спокойствием сказать: «Вот сколько я отдал – и вот как меня отблагодарили!»

Страница за страницей переворачивались. Время от времени граф спрашивал: «Что? – Поле не включено? – Что? Лес даже не упомянут?» И каждый раз баронесса вставала и, с проницательностью и быстрым пониманием ситуации, демонстрировала из книги: «Принято в качестве оплаты таким-то. – Оплачено таким-то». Ее глаза, возможно, горели лихорадкой, и она, возможно, была красной, как мак, но внутреннее спокойствие, которое никогда ее не покидало, несмотря на всю ее внешнюю живость, оставалось с ней и сейчас. Прошло почти два часа; лицо графа становилось все более напряженным, выражение – все более мрачным, и холодный пот выступил на его лбу. Тем временем интерес бургграфа к изучению отчетов, казалось, постепенно угасал. С различными «ах» и «о», он выпрямлялся из сгорбленного положения, потирал свой длинный нос указательным пальцем с перстнем и, наконец, встал. Его бесцветные, жесткие волосы, которые он постоянно приглаживал против роста, встали дыбом; он повернулся к баронессе и со смесью дерзости, злобы и стыда произнес: «Бумага стерпит».

Желчь баронессы на мгновение закипела. «Вы прекрасно знаете…» – начала она сердито, но тут же сдержалась, опустила взгляд на вязание, над которым неустанно работала, и пробормотала: «Кто посмеет с Вами спорить, тот дурак!» Когда она снова подняла глаза через некоторое время, место, где стоял бургграф, было пустым. Сельский интриган тихо ускользнул. Граф же сидел напряженно и молча в своем кресле. Правая рука покоилась на открытой книге, левая безвольно свисала вдоль тела. Ни жена, ни дочь не смели с ним заговорить. В комнате воцарилась гнетущая тишина. Затем церковная башня пробила двенадцать, и полуденный колокол наполнил своими яркими звуками окрестность и ворвался в открытое окно, словно говоря: «Отдохните, измученные люди! Вам дарована минута прохладного отдыха в этот жаркий день». Баронесса приложила руку к горящему лбу, графиня тихо помолилась. И тут: «О, Небеса, помилуй нас!» – дверь тихо открылась, и вошел Рональд. Он вопросительно посмотрел на мать и сестру, встревоженный выражением смертельного страха на их лицах.

«Вы меня звали, отец», – сказал он. Услышав его голос, старик резко выпрямился, покачиваясь, словно его охватило головокружение. Глаза его закрылись, губы зашевелились. «Рональд», – произнес он дрожащим, прерывистым голосом. Он протянул руки к сыну: «Рональд, прости меня!» Граф хотел немедленно покинуть Рондсперг и отправиться в Галушку, где его дочь должна была временно приютить его и его жену. С трудом они уговорили его отложить отъезд до следующего дня, чтобы барон фон Ваффенау мог быть проинформирован о прибытии тестя и организовать их прием. Рональд приготовился немедленно отправиться в Галушку, чтобы объяснить ситуацию своему зятю. Он намеревался вернуться на следующее утро. Баронесса написала Регуле от его имени, сообщив ей, что Рональд будет готов к официальной передаче Рондсперга на следующий день в полдень.