Мария Эбнер-Эшенбах – Божена (страница 30)
«Мои липы горят! Буря нарастает – ни капли дождя не падает с неба, у нас была такая долгая засуха… Мои липы погибли!»
И правда, большая ветвь среднего дерева, самая густая протянувшаяся от общей кроны над дорогой, была объята пламенем. Слуги и крестьяне собрались вокруг лип, качали головами, и говорили друг другу: «они горят с макушки». Но тут какой-то человек протиснулся сквозь толпу испуганных зевак, забрался на основание статуи святого Иоанна и, раскачиваясь, спустился по ветвям, где и исчез. Вскоре его можно было увидеть стоящим на ветке на середине потрепанного бурей дерева и наносящим мощные удары топором по горящей ветке, чтобы отрубить ее от ствола.
«Кто этот дурак?» – спросил граф, едва скрывая свою тревогу.
«Это Рональд», – с трудом произнесла графиня. Маленькая ручка протянулась к ее руке, предлагая поддержку и ища что-то, а старая женщина застыла у окна, безмолвно прислонившись к Розе, которая разделяла ее страх. Тем временем люди, находившиеся внизу, принесли пожарные крюки и изо всех сил тянули ветви горящего дерева, до которых могли дотянуться, вниз. А огонь все дальше распространялся, его языки лизали сухую древесину ствола, уже вспыхивая у ног Рональда… Затем, словно из внезапно открывшихся шлюзов, с облаков хлынул поток дождя, и почти одновременно, дымясь и ломаясь, огромная ветвь с оглушительным треском рухнула на землю. Группа мужчин у подножия липы набросилась на нее и потушила мерцающее пламя, все еще бушевавшее вокруг «тела их жертвы». Бургграф, кучер Флориан и, прежде всего, мастер Петр проявили себя в этой ситуации с лучшей стороны.
С того момента, как начался ливень, граф потерял терпение. «Вот и всё!» – воскликнул он, – «сами небеса гасят то, что зажгли… Зачем портить мою прекраснейшую липу?..» Он обернулся – и увидел посреди зала, как можно дальше от окон и дверей, фигуру, окутанную чёрным покрывалом, сидящую в кресле. Пока присутствующие с пристальным интересом наблюдали за этим зрелищем у парковой стены, она, должно быть, появилась незамеченной.
«Фройляйн Хайсенштайн?» – спросил граф. «Да, господин граф», – ответил голос из-под шёлковой мантильи, которую её владелица набросила на голову. «Но… не говорите! Малейший ветерок может вызвать молнию». Граф заверил её, что буря прошла, и попросил «уйти».
Графиня и Розочка помогли ей в этом, потому что она не могла справиться сама. Она была всё ещё слишком слаба и могла лишь заикаться бледными губами шептать: «Я думала, что мне следует бежать в самую большую комнату в доме и укрыться в шёлке… из-за опасного электричества, граф, которое теперь витает над нашей атмосферой». «Браво, браво, моя дорогая госпожа,» – сказал старик, – «это осторожность, о ее родстве с мудростью мы знаем». Тут появился горожанин, пыхтя и вытирая пот со лба: «Больше никакой опасности!… Мы всё спасли!»
«Спасли! Спасли! – Боже мой! – Вы наделали только глупостей, изуродовали моё дерево… Разве не было пожарного насоса? Неужели ни один из этих идиотов не догадался взять пожарный насос?» – сердито воскликнул граф, – в этот момент ему пришла в голову самая очевидная информация.
«Пожарный насос еще не привезли из леса, куда его отправили вчера, потому что несколько пустых амбаров сгорели – совершенно напрасно – я же вам говорил», – ответил бургграф.
Его хозяин резко ответил: «Ты совершенно прав! Но давай на этом остановимся. Позаботься и обо мне немного – убедись, что еда наконец-то подана. Весь порядок в моем доме нарушен… Где Питер?»
Несмотря на спешку, с которой подавали обед, господа смогли сесть за стол только к четырем часам. Гроза переросла в сильный, непрекращающийся дождь, и им пришлось провести остаток дня в помещении, что только усугубило плохое настроение графа. Он поприветствовал Рональда словами: «Слишком много суеты, мой добрый Рональд – слишком много суеты», и, надувшись, как ребенок, либо смотрел на него неодобрительно, либо вообще не смотрел. Послеобеденное время грозило стать скучным; компания переместилась в большой зал. Регула молча гадала, понимает ли ее Рональд. Граф был поглощен удивительным капуцинским песнопением; графиня и Рональд тоже молчали. Затем Розочка, которая до этого была довольно тиха и задумчива, вдруг сказала: «Гроза была ужасная!»
«Ты испугалась?» – спросил Рональд.
«О, очень», – ответила Розочка, – «за тебя!»
Регула бросила неодобрительный взгляд на свою племянницу, но граф поднял голову, и озорная улыбка озарила его старое лицо. Его любовь к детям мгновенно вспыхнула, как только другие проявили о них заботу. С неподражаемым обаянием он сказал Розочке: «Позвольте мне, моя дорогая госпожа, смиренно поблагодарить Вас от имени этого деревенского кавалера с плохими манерами!» Его дурное настроение исчезло, словно по волшебству; он льстил фройляйн Хайсенштайн, что её обрадовало, и наконец предложил Регуле сыграть с ним в Безик*: «Конечно, не на деньги, просто так». Рональд тем временем мог что-нибудь почитать графине и Розочке. «Что-нибудь лёгкое, что-нибудь из Коцебу*. Но не тратьте времени для дам на классику!» Граф и Регула подошли к игорному столу, стоявшему в углу зала, и Рональд поинтересовался литературными вкусами фройляйн Розочки. Ученица Мансюэ Веберлейна невинно продемонстрировала свои знания, и представила удивительную коллекцию редких произведений! Рональд не переставал удивляться. Эта невероятно одаренная, полная энтузиазма девушка никогда даже не соприкасалась с сияющим, волшебным миром поэзии; все прекрасное, когда-либо воспеваемое и произносимое, оставалось для нее чуждым.
После недолгого раздумья Рональд взял красивую книгу; зачитанная до дыр, она свидетельствовала о дружбе, которая связывала её владельца с ней. В книге были простые и возвышенные песни древних времён. Частично читая, частично рассказывая радостно смотрящей на него девушке, Рональд повествовал о битвах славных героев ради заколдованной женщины, ради города, который, как архетип красоты, впитал в свои стены разрушение; о непримиримой ненависти людей и богов, но также и о патриотизме, семейной добродетели и верности детям и мужьям. Он читал о том, как самый храбрый из всех сыновей короля, вышедший на защиту осаждённого очага, попрощался со своей женой и любимым ребёнком, как он поцеловал его и нежно обнял… Глубокий вздох, тихий всхлип прервал Рональда. Роза, которая всего несколько мгновений назад смотрела на него сияющими глазами, теперь сидела с опущенными веками, дрожащими губами, сдерживая слёзы.
Графиня обняла ее, Рональд вскочил в ужасе…
«Двойная Безик!» – триумфально воскликнул граф, от души смеясь: «Вы могли бы предотвратить это, фройляйн!» Но леди отвлеклась. Вместо того чтобы сосредоточиться на игре, она слушала проклятое «тик-так-так», которое произносил Рональд, имитируя слоговое падение гексаметра.
«О, граф!» – сказала Регель, выкладывая карты на стол, – «не клевещите на дорогого певца Хиоса!*»
Она хотела, чтобы Рональд продолжил читать, но он извинился и выглядел таким смущенным, почти растерянным, что фройляйн Хайсенштайн всерьез поверила утверждению графа о том, что такая образованная дама, как она, произвела на его сына слишком большое впечатление.
Розочка молчала до конца вечера; она была потрясена, увидев новый мир, фигуры, исполненные бессмертия, великие в добродетели и грехе. И из этого образа возвышенности и великолепия, омытого величием скорби, возникла милая, прекрасная пара, напомнившая ей картины из раннего детства, которое все еще мелькало в ее памяти. «Это слишком сильно Вас задело,» – сказал Рональд Розочке, – «мы больше не будем читать прощание воина с женой и ребенком».
«Наоборот, часто, очень часто!» – ответила она. Мысли Рональда долго не давали ей покоя, постоянно возвращаясь к вымышленному образу, к человеку, которому однажды предстояло привести её домой. Будет ли он достоин своего счастья? Поймёт ли он его ценность? Завидно! – ему будет позволено не только учить её жизни, но и её идеализированному образу – поэзии. Среди сотен людей, кто-нибудь поймет, что это значит? Что это будет значить для неё?
На следующее утро Рональд отправился к фройляйн Хайсенштайн в сад, куда, как указала Божена, она пошла, чтобы передать ей уже завершенное описание имения и обсудить дела, касающиеся Рондсперга. Регула несколько раз пыталась оживить разговор, но безуспешно. В какой-то момент Рональд отвлекся и в ответ на ее замечание о том, что нет ничего прекраснее солнечного летнего дня, особенно после дождливого, он невпопад ответил: «Восемьсот гектаров, дорогая!» Несколькими минутами ранее они встретили Розочку и Аничку, которые несли большие букеты полевых цветов. Розочка держала свой букет высоко и, проходя мимо, крикнула Рональду: «Для твоей матери!»
Он продолжал идти рядом с Регулой, а неподалеку его отец прогуливался по саду с бургграфом; он, конечно же, заметил Рональда и молодую даму, но, казалось, тщательно избегал их. Плохое предзнаменование! Рональд знал, что если старик избегает разговоров с ним по утрам, то это потому, что он что-то против него замышляет. Однако за столом не допускались неприятные разговоры; это противоречило бы всем правилам здорового пищеварения. Только днем позволительно было раздражаться, не нанося вреда здоровью. До тех пор старик и сегодня воздерживался от выражения своего недовольства; коварного зачинщика, его любимца, в порядке исключения пригласили на террасу выпить черный кофе. И едва группа собралась за круглым столом, как граф окликнул своего сына, сидевшего напротив: «Между прочим! Мне сообщили, что крестьяне охотятся днем и ночью вдоль границы. Ты об этом знаешь?»