Мария Эбнер-Эшенбах – Божена (страница 29)

«Молчи, дитя мое!» – прошептала она, прижимая его голову к своей груди. И в тот трудный день их сердцам стало легче, чем когда-либо за последнее время.

Предисловие переводчика:

* Поликрат – тиран (единоличный правитель) греческого остврова Самос в Эгейском море. Он вошел в историю как один из самых могущественных и ярких правителей. Он считается создателем мощной морской державы и покровителем искусств.

* Филиппо Брунелески (1377 – 15.04.1446) – итальянский учёный, архитектор Когда пишут о первых деятелях искусства эпохи Возрождения, то в качестве первопроходца в архитектуре называют Филиппо Брунелески, а первым ренессансным скульптором почему-то принято считать не Лоренцо Гиберти, создавшего «Райские врата» флорентийского баптистерия, а Дона́то ди Нико́ло ди Бетто Ба́рди, более известного под прозвищем Донате́лло (1386 – 1466). А ведь все они были современниками, коллегами, единомышленниками, а иногда и конкурентами.

* Бенвенутто Челлини – (3 ноября 1500 – 13 февраля 1571) – итальянский скульптор, ювелир, гравёр, писатель-историограф. Человек беспокойного и буйного нрава, он прожил авантюрную жизнь, отмеченную контрастами, страстями, преступлениями, из-за чего часто был вынужден отправляться в изгнание или бежать. Он оставил важные литературные памятники эпохи: собственное жизнеописание, трактаты и многочисленные письма.

* Прерафаэлиты (англ. Pre-Raphaelites; от лат. рrае – перед и Рафаэль, группа англ. художников и писателей 2-й пол. 19 в., ставивших целью возрождение «искренности», «наивной религиозности» средних веков и раннеренессансного искусства («до Рафаэля»). «Братство прерафаэлитов»

* Либуше (чеш. Libuše, нем. Libussa или Libuscha, происходит от праслав. Любослава) – мифическая чешская княгиня, дочь Крока, супруга Пржемысла Пахаря.

17

Рональд вернулся с охоты. На его охотничьей сумке висели два зайца, дюжина куропаток и перепелов. Он медленно поднимался по склону холма, ведущего к замку, ведь солнце высоко стояло в небе, и жара была невыносимой. Его пес бежал позади него, высунув язык. Теперь они достигли ворот в парковой стене, ведущих в поле. Пока Рональд вынимал ключ из кармана и пытался открыть замок, сильно заржавевший от недавнего дождя, пес лег, тяжело дыша, помахивая хвостом, положив голову на вытянутые передние лапы и ни разу не взглянув на хозяина, который, собираясь открыть дверь, смотрел на него сверху вниз с улыбкой, словно спрашивая: «Рад ли ты, что мы уже дома?» Хозяин и собака смотрели друг на друга дружелюбно, с полным доверием и взаимопониманием, как это бывает у двух воинов. Затем они пошли по лиственным дорожкам, заросшим чертополохом и дальше заячьей тропкой, к дому. Рональд вышел на террасу и направился к комнате, расположенной между нею и залом. На пороге, держась за ручку полуоткрытой двери, он внезапно остановился и подозвал свою собаку, которая тут же, словно окаменев, застыла, и смотрела на хозяина с тем же затаенным вниманием, с которым Рональд созерцал увиденную картину. Посреди комнаты, на табурете, сидела Роза, рассказывая шести маленьким человечкам, вероятно, какую-то захватывающую историю. Ее голос резко и громко повышался до восклицания, за которым следовала пауза, напряжение, а затем он стихал до таинственного шепота. Рональд едва понимал, что она говорит; он не вникал в текст, он просто слушал этот прекрасный голос, полностью завороженный его звучанием, в котором, смешалось столько разных эмоций. Розочка сидела к нему спиной; Он мог видеть лишь часть ее лица: только очертания ее нежной щеки, только темно-русые косы ее густых волос, ниспадающих на плечи, и локоны на ее тонкой шее.

Однако публика, собравшаяся вокруг рассказчицы, была полна чистого любопытства. Одна из слушательниц засунула указательный палец в рот так глубоко, что широко раскрыла глаза, надула щёки и слушала изо всех сил. Другая прижала подбородок к груди, раскрасневшись от волнения, крепко сжав кулаки, а на её лице читалось вызывающее нетерпение: Вперёд! Вперёд! – Что дальше? Аничка, в своём лучшем наряде, с ярким, завязанным как тюрбан платком и широким воротником-жабо, сидела чопорно и торжественно рядом со своим кумиром. Её трёхлетняя сестра и ещё одно легкомысленное создание того же возраста сидели на корточках на полу, разделив своё внимание между рассказчицей и сверкающим золотисто-зелёным розовым жуком, которого они принесли в маленькой коробочке и теперь наблюдали, как он ползал по полу.

Рональд некоторое время был поглощен наблюдением за этой живописной группой, но вскоре, словно осознав, что оказался в недостойной роли подслушивающего, он осторожно переставил ноги в тяжелых ботинках и отошел от двери, которую бесшумно закрыл. Затем он быстро повернулся и – оказался лицом к лицу с Боженой. Она прошла по коридору вслед за ним, незаметно для него. Они посмотрели друг другу в глаза. Ее взгляд, казалось, почти угрожающе спрашивал: «Зачем ты здесь подслушиваешь?»

С безобидным удивлением он, казалось, отвечал: «В чем ты упрекаешь меня?» Рональд приложил руку к шляпе в знак приветствия.

«Ты Божена,» – сказал он, – «мы познакомились десять лет назад у могилы твоего хозяина». Божена кивнула. «А та рассказчица – это та маленькая девочка, которую ты тогда несла на руках с кладбища. Верно?»

«Да, граф».

«Какая она стала милая и очаровательная!» – сказал он скорее себе, чем ей. Лицо служанки становилось все мрачнее; она запрокинула голову, снова посмотрела на Рональда, как и прежде, тем же подозрительно – проницательным взглядом, и прошла мимо него в гостиную. Рональд оставил свое охотничье снаряжение на кухне и отправился в свои покои. На столе, рядом с высокими стопками бухгалтерских книг и счетов, он обнаружил только что полученные письма, все срочные, все с одинаковым содержанием. «Ты скоро закончишь», – подумал он и взял ручку, чтобы дописать выдержку из описания имения, которое он составил для Регулы. Работа никак не хотела двигаться с места; до смешного, потому что – кто мог объяснить эту оптическую иллюзию: поверх кадастровой карты, на которую ему приходилось время от времени поглядывать, он совершенно ясно видел трепещущие маленькие каштановые завитушки, такие, какие можно увидеть только в естественной кудрявости и шелковистой мягкости, мерцающие на затылке девушки… А на продолговатом прямоугольнике бумаги с кириллическими буквами, как на «лугу», лежали розы – розы в изобилии… Один бутон ниже всех, его красота превосходила все распустившиеся, чудесный и совершенный, его зеленая чашечка была окутана нежным мхом. Казалось, он дышал, его ароматная листва разворачивалась, благоухала и распускалась под его взглядом… Какая детская и тревожная, такая праздная игра воображения! Но самое тревожное и поистине невыносимое – это упрек, который он должен был высказать самому себе. Вчера его мать начала говорить о маленьком существе, о ребенке, чье присутствие было настоящим бальзамом для ее сердца, а он, поглощенный только тем, что хотел сказать сам, не обратил на это внимания. И он намерен немедленно исправить эту ошибку.

Он быстро переоделся и зашагал по коридору; горячий воздух обрушился на него, жара была невыносимой, на горизонте поднималась сильная гроза; словно густой свинцово-серый дым, облака нагромождались друг на друга, а между ними сверкали молнии.

Слуга пробежал через двор и крикнул Рональду: «Идет! Идет!» Рональд поднялся по лестнице и пошел в комнату матери. Он застал ее не одну; ее сопровождала фройляйн фон Фейзе; очень приятная компания, судя по всему, потому что они обе от души смеялись. У стен есть уши, но нет языка, иначе они выразили бы свое восхищение звуком, совершенно чуждым им, который сегодня так весело отскакивал от них.

Графиня представила Рональда своей юной подружке. Подружка немного смутилась, услышав, что он уже видел её в тот день и чуть было не подслушал их беседу, и сказала: «Это было бы неправильно». Он знал это, ответил Рональд, поэтому и не сделал этого. Они оживлённо разговаривали, о винограднике, о старом доме, где выросла Розочка, о Божене и Мансюэ. Как бы естественно ни встречались их взгляды, в её душе было что-то, что говорило: «Насколько же ты опытнее меня, маленького ребёнка, и всё же ты не даёшь мне этого почувствовать!» —А вид этой изящной маленькой Розочки в свою очередь заставил его задуматься: «Для кого ты расцвела во тьме и в тишине? Чья рука однажды сорвёт тебя? О, если бы она была сильной, чтобы защитить тебя в суровой жизни… О, если бы она была нежной, чтобы не лишать тебя того блеска, который, подобно небесному сиянию, преображает твое существо, да, сильной и нежной, чтобы сохранить чистоту твоей души!»

Гроза приближалась все ближе и теперь стояла прямо над головой; между вспышкой молнии и раскатом грома не было ни малейшей паузы. Графиня и Розочка подошли к окну и посмотрели наружу, в этот миг внезапно раздался сильный, грохот, потрясший дом до основания. Граф вбежал с криками: «Удар!» Рональд поспешил из комнаты, и отец крикнул ему вслед: «Это было в садовом крыле!»… «Нет, нет!» – услышали они его ответ издалека.

«Да!» – воскликнул граф, – «в садовом крыле!»

И как можно быстрее, вслед за женой и Розочкой, он побежал в холл. Достигнув балконной двери, старик громко всплеснул руками и зарыдал: