Мария Эбнер-Эшенбах – Божена (страница 28)
Граф остановился рядом с Регулой и выжидающе посмотрел на нее. Она все время молчала и молчала. Наконец, он нетерпеливо спросил: «Что вы думаете о моем пейзаже?» Регула не любила, когда ее допрашивали. В напряженной позе и с лукавой улыбкой она ответила: «Если бы я говорила с Поликратом*, как вы, граф: „Все это подчинено мне“, я бы, несомненно, нашла ваш вид прекрасным». Розочка молча села рядом с графиней и восхищалась: «Какие обширные пшеничные поля, какое зрелище! И как игриво ветер скользит по ним, образуя нежные волны, которые то мерцают, как серебро, то как золото. Тень облака летит и отражается в этом море колосьев. Рядом с желтыми полями стоят зеленые, перемежающиеся разноцветными маками – они бы украсили сад!» На углу парковой стены, где тропинка ведет в деревню, возвышаются три старые липы, их ветви так плотно переплетены, что вместе они образуют лишь одну корону – гигантский купол над каменной статуей святого Иоанна, смиренно склонившего свою седую голову перед крестом.
Женщины, возвращаясь с полей с тяжелыми снопами за спиной, устало поднимаются по ступеням статуи и целуют полустертое имя Иисуса на ее постаменте. Старые крестьяне делают то же самое, а их более просвещенные сыновья, по крайней мере, обнажают головы перед покровителем деревни. – Солнце клонится к закату, тропинки становятся все более пустынными, лишь несколько отстающих крестьян медленно идут по ним. Мимо них проносится группа маленьких босоногих мальчишек; они скачут на лошадях домой с пастбища с радостными криками и громкими возгласами… Розочке так и хочется кричать от радости вместе с ними, так она счастлива. Она видит, как взгляд графини устремлен на нее с таким глубоким, таким материнским восторгом. Ах, если бы она только могла что-нибудь сделать для бедной старушки! …Но она ничего не может сделать, кроме как наклониться к ней и сказать: «Как прекрасно у вас!» Старушка нежно поглаживает ей щеку, старик лукаво смотрит на нее и грозит пальцем: «Ох… ох, уж эти глаза! Они причинят достаточно бед этому миру… Не смотрите на меня, фройляйн фон Фейзе, не смотрите на меня!»
На следующее утро, на рассвете, Розочка уже была в саду, и к полудню – никто не знал, благодаря какой магии – все дети в окрестностях замка оказались под властью её чар. Двое младших детей управляющего, младший ребёнок кузнеца и все дети помощника садовника следовали за ней, как щенки. Маленькая, пухленькая Аничка с коротким носиком и румяными щёчками, как только Розочка скрылась внутри дома, встала перед воротами замка и, словно верный часовой, не сходила со своего поста. Как только объект её привязанности снова появился, она надула губы, схватила Розочку за складку платья и поковыляла рядом с ней с такой решительностью, словно это был особый случай «Через трудности и смерть!». Пока Розочка завоевывала молодость, Божена побеждала старость. При первой же встрече она завоевала расположение старого графа. Он тут же назвал её одним из самых умных людей, которых когда-либо встречал. Она просто обязана была появиться на террасе в тот же день и полюбоваться видом. По счастливой случайности – это совпадение всегда случилось, как только старик обменивался парой слов с незнакомцами – разговор переходил к событиям 1848 года. Подгоняемая его вопросами, Божена рассказала о своём пребывании в Венгрии, о своих странствиях по едва умиротворённой стране. Граф – честь для дамы! – пригласил её присесть, и, когда Божена улыбнулась и отказала в этой просьбе, как будто это было сказано только в шутку, старик снял шляпу и положил её рядом с собой на скамейку. За обедом он несколько раз обратился к Регуле с разговором о её горничной: «Либуше, Ваша – как её зовут? … Принцесса Либуше!«* …Такая служанка делает честь своей госпоже. За Ваше здоровье, фройляйн!»
Он с таким удовольствием опустошил бокал кислого деревенского вина, словно оно превращалось у него на языке в изысканное вино Йоханнисбергер. Регула посвятила весь день переписке. Она написала длинное письмо Венцелю и чуть более короткое – Мансюэ. Через последнего она передала привет всем своим знакомым и поклонникам. В длинном списке упомянутых имен не хватало только имени профессора Бауэра. Она уже ожидала завтра письма от своего верного друга, на которое намеревалась ответить. Ее последняя мысль, когда она положила голову на подушку своей скромной кровати, была о нем: Что он скажет, когда узнает о моей помолвке? … Бедняга – может, он застрелится!
В замке Рондсперг было принято ложиться спать в девять часов. За три часа до полуночи граф должен был спать; иначе, по его мнению, он совсем не спал. К десяти часам в доме не должно было быть включено ни одного светильника. Поэтому, как обычно, когда Рональд медленно въехал во двор замка, всё было тихо и темно. Лишь слабый проблеск света мерцал в одном окне, словно потайной фонарь. Рональд некоторое время задумчиво и нерешительно смотрел на него, затем быстро принял решение, передал свою клячу – сына Мышки – приближающемуся Флориану и через несколько минут, и тихонько постучав,
вошёл в спальню матери. Старая графиня, ещё одетая, сидела за маленьким рабочим столом у окна. Перед ней на подушке лежала потрёпанная книга: «Священные отголоски» Альбаха. – При виде сына она вздрогнула от испуга; Он заметил это и с тревогой спросил: «Ты еще не спишь, матушка…»
«Я сейчас же пойду спать – я просто хотела…» – она виновато указала на книгу, – «немного помолиться».
«Отец спит?»
«Час». Она не смела смотреть на него; ее охватило мучительное чувство страха, истинно женское чувство страха перед принятием решения. Ах, если бы он снова ушел! … Ах, если бы он только не говорил! – подумала она и сказала: «Уже поздно».
Графиня окончательно перестала пытаться найти понимание у мужа и дочери, живших неподалеку; они были слишком непохожи на нее. Более сорока лет она ежедневно сталкивалась с этим: они любят меня, но не знают. Обстоятельства разлучили ее со второй дочерью, любимицей. Годы проходили без их встреч, месяцы – без каких-либо вестей. Все письма, адресованные жене, проходили через руки графа, и он с неодобрением отмечал всякий раз, когда переписка между матерью и дочерью становилась хоть немного оживленнее.
«Счастливой женщине нечего писать,» – сказал он, – «а быть счастливой – это долг каждой женщины, у которой есть хороший муж».
Наконец, дело дошло до того, что графиня с тревогой и отчаянием ждала писем. Рональд сидел, скрестив руки, и смотрел перед собой, думая: «Если бы только я мог избавить её от этого!» Тишина становилась невыносимой; старая женщина нарушила её вопросом: «Завтра вы идёте на охоту, не так ли?» Он машинально кивнул: «Конечно, конечно».
Его голос звучал как-то странно; графиня с тревогой посмотрела на него и увидела его встревоженное лицо. Каждая черта его лица выдавала внутреннюю борьбу – горький упрек себе, своей трусливой робости перед лицом признанной печали, пробуждавшийся в ней. «Бедное дитя», – подумала она, и жалость к сыну придала слабой женщине сил сказать самое трудное сразу, всего несколькими словами:
«Рональд, дорогой мой, говори. Когда нам нужно отсюда уехать?» С облегчением вздохнув, он обеими руками взял протянутую ею руку и воскликнул: «Никогда, добрая мама! Вы никогда не покинете Рондсперг!»
«Как это может быть, если мы не можем этого гарантировать?»
«Продажа возможна только при условии, что ты продолжишь жить здесь точно так же, как и раньше».
Старая дама задумчиво покачала головой: «Если Вы согласились на это условие, то дорого за него заплатили…» Он хотел возразить. «Не отрицайте», – сказала она, – «иначе быть не может…»
«О, мама,» – перебил он ее с натянутой веселостью, – госпожа Хайсенштайн рада отказаться от счастья жить в нашем старом гнезде. От нее требуют большего. Она не должна отстаивать приобретенные права, если мы хотим продолжать жить здесь – как вы говорите – как прежде».
«Она и к этому готова».
«Потому что ей так подсказывает ее право. Разве не так?… Разве не так?» – испуганно повторила она. «Ты растратил свое имущество, чтобы два старика могли провести свои последние годы так, как жили до сих пор!»
«Растратил? О чем ты думаешь? Не беспокойся об этом».
Она тяжело вздохнула: «Наш возраст высасывает твою молодость… Если бы это зависело от меня, этого бы не происходило. Если бы я могла говорить, я бы умоляла тебя, дитя: не трать свою жизнь больше! – Иди, тысячу раз благословенный, – построй себе будущее, и пусть то, что прогнило и созрело для разрушения, рухнет – все земное требует перемен».
Он попытался подавить захлестнувшее его чувство и ответил: «Как красноречива моя мать сегодня! И с какой целью?»
«Чтобы сказать то, что ей не позволено говорить». Лучезарная улыбка преобразила ее лицо:
«Красноречиво – да. Разве я не похожа на старую арфу со порванными струнами, которая вдруг начинает звучать? Это чудо – мимолетное. Но поскольку мой язык болтлив, послушай, сынок, твоя немая мать видит и считает каждую каплю пота на твоем милом лбу, каждый подавленный протест, каждую молчаливую и радостную жертву…» Внезапно она наклонилась и прижала губы к его руке. В тот же миг он опустился на колени и с благоговейной нежностью обнял сгорбленную фигуру… «А ты, мама?» – прошептал он, – «разве ты тоже не страдаешь?»