Мария Демидова – Попутчики (страница 48)

— Верю, — легко согласилась Мэй. Наконец отложила ожерелье на тумбочку. Обняла колени и устроила на них голову, искоса глядя на Криса. — Верю, что ты не хочешь меня обманывать. Но не знаю, насколько адекватно ты можешь оценивать своё состояние.

— Очень адекватно, — заверил он, приняв серьёзный вид. — Когда не отвлекаюсь на что-то более важное и не занимаюсь самовнушением — очень адекватно.

— А сейчас не занимаешься? — с подозрением уточнила Мэй. — Чтобы я не беспокоилась, например. Потому что, если я буду сильно беспокоиться, я позову врача и тебе придётся уйти. А если ты уйдёшь, мне будет… — Она помолчала, подбирая слово. — Грустно. И страшно. И я опять буду думать о всякой ерунде. Мне кажется, ты не хочешь, чтобы я думала о всякой ерунде. — Мэй улыбнулась, и в этой улыбке в равных долях соединялись смущение и тёплая насмешка. — А поскольку я эмпат и могу уловить твоё самочувствие, у тебя есть мотив убедить себя самого в том, что всё в порядке, чтобы даже твои ощущения меня не насторожили. Я не уверена, что это возможно, но с тебя станется…

Вот теперь Крис рассмеялся. Правда, постарался сделать это как можно тише — он и так опасался, что их разговор привлечёт внимание дежурной медсестры.

— Ты неподражаема, Мышь, — сообщил он. — И проницательна. Это всё и правда очень на меня похоже. Но сейчас немного не тот случай. — Крис вздохнул и вновь плотнее закутался в одеяло — спасаясь не столько от физического холода, сколько от какого-то внутреннего нервного озноба. — Мне сильно потрепало поле. Действительно сильно. Настолько, что Джин пришлось использовать какой-то экспериментальный препарат и полностью блокировать мою чувствительность — лишь бы оно не расползлось окончательно. — Он видел, что его слова заставляют Мэй сжиматься от страха, но продолжал говорить, потому что сейчас это было единственно правильным. — Ну то есть когда тебе блокируют сенсорные каналы, а потом говорят, что всё будет хорошо, что всё под контролем и что тебе ничего не угрожает, ты понимаешь, что тебе врут. А когда тебе врёт врач уровня Джин — это так себе знак на самом деле… В общем, сейчас мне гораздо лучше, но от излишнего оптимизма я очень далёк. — Он ободряюще улыбнулся. — А поскольку я действительно не хочу, чтобы ты расстраивалась и думала о всякой ерунде, я скорее уж перестрахуюсь и запаникую не по делу, чем позволю себе игнорировать непривычные симптомы.

«А ещё я действительно не хочу тебя обманывать. Даже случайно. Даже по дурости».

— И как часто ты намеренно игнорируешь симптомы? — Мэй определённо беспокоилась и даже не пыталась этого скрыть, однако её беспокойство не было навязчивым. Скорее — заинтересованным. Она всего лишь хотела понять, что с ним происходит, и убедиться в том, что он сам это понимает. Это было непривычно. Это было приятно. И странным образом успокаивало.

— Намеренно — почти никогда. Это как вредная привычка: злоупотреблять опасно. — Он усмехнулся в ответ на удивлённый взгляд. — Ладно, продолжаем травить байки. Я лет восемь назад заявился на тренировку с переломом. И, когда тренер очень выразительно посмотрел на мою живописно распухшую руку, заявил, что всё нормально. Ну действительно — всего лишь с лестницы упал. На той заброшке, где мы сегодня были, кстати. По верхам бегал — и ничего, а тут оступился, почти в самом низу — и так неудачно. Обидно же! И перед тренером стыдно за неуклюжесть. Так что мне очень хотелось отделаться ушибом. И я умудрился убедить себя, что так и есть. И это было бы смешно, если бы я нарочно дурил и выёживался. Но я действительно не чувствовал боли. И не обращал внимания на то, что рука не шевелится. И собирался тренироваться.

Глаза Мэй сделались огромными и круглыми, и Крис совершенно не к месту вспомнил, как при первой встрече мысленно сравнил её с фарфоровой куклой. А ещё подумал, что в чём-то сравнение оказалось очень точным. Не кукла, конечно. Не фарфоровая. Но такая же белокожая. Такая же голубоглазая. Такая же хрупкая.

— В общем, руку мне залечили, конечно, — продолжил Крис. — И к тренировкам я вернулся даже быстрее, чем ожидал. И вот тогда началось самое интересное… — Он почувствовал, как на лице проступает выражение, очень далёкое от улыбки. Эти воспоминания приятными не были. — Весёлая такая ситуация: ты выкладываешься на тренировке, устаёшь, понятное дело… А потом, когда все идут домой, тренер требует, чтобы ты остался, садится напротив и начинает спрашивать: как ты себя чувствуешь, что у тебя болит, и как, и насколько сильно… Он мне после каждой тренировки устраивал допрос. Я сначала злился, возмущался, отказывался отвечать. Пытался врать, чтобы он отстал. Но он знал, когда я вру, так что сразу говорить правду было быстрее. Казалось бы, ничего сложного, но очень скоро выяснилось, что у меня действительно проблема с болью. И с некоторыми другими неприятными ощущениями тоже. Я так старательно с ними сражался, что мой мозг просто перестал их воспринимать. И тренер каким-то образом вытаскивал боль из тех углов, куда я ухитрился её загнать. Точнее, заставлял меня её вытаскивать — прислушиваться к себе, фиксировать ощущения словами.

— И становилось лучше? — спросила Мэй с таким сочувствием, будто уже знала ответ.

— О, нет, становилось гораздо хуже! Потому что стоило мне назвать проблему — и она делалась реальной. То есть она, конечно, и была реальной — я просто начинал её видеть и чувствовать. И в этом не было ничего приятного. Хотя лекарства и не должны быть приятными. Они должны действовать. Это — подействовало. Но повторять опыт я не хочу.

Он замолчал и медленно вздохнул, опершись затылком о стену и прикрыв глаза.

— Теперь понятно, — тихо сказала Мэй, убедившись, что рассказ окончен. — Понятно, почему ты не любишь анестезию. И почему ты со мной разоткровенничался.

За окном раздался сухой треск громового раската. Крис вглядывался в блёклые лунные пятна на занавеске и молчал. Мэй не вкладывала в свой вывод дополнительных смыслов, но он всё равно звучал как обвинение. Выходило, что Крис попросту использовал случайную знакомую для решения своих личных проблем. И, несмотря на то, что ситуация была несколько сложнее, возразить было нечего.

— Как думаешь, это всегда работает? — неуверенно спросила Мэй. — Любую проблему можно решить, если с кем-то о ней поговорить?

Крис по-прежнему очень хотел её выслушать. Но всё-таки не настолько, чтобы врать.

— Нет. — Он качнул головой. — Думаю, разговор тут вообще ни при чём. Просто, чтобы решить задачу, нужно знать её условия. То есть нужно понимать, в чём, собственно, проблема и что мешает с ней разобраться. И никто, кроме тебя, до этих условий не докопается. Разговор — это инструмент. Как лопата. Можно выкопать что-то полезное, а можно, наоборот, ещё глубже зарыть и дёрна накидать сверху, чтобы вообще не понять потом, что к чему.

Вспышка молнии на мгновение залила оконный проём, и в комнате будто бы стало темнее.

— Да… — тихо сказала Мэй. — Наверное, ты прав. — И надолго замолчала, комкая в пальцах край одеяла, которым прикрывала ноги.

Крис тоже не спешил продолжать разговор. Он сосредоточенно ощупывал собственное поле. Чувствительность понемногу возвращалась, позволяя уже более осознанно обновлять защитные барьеры. Это было похоже на попытки разговаривать под местной анестезией — когда не чувствуешь толком ни языка, ни губ, но помнишь, какие мышцы в каком порядке нужно напрягать, чтобы сказать то или иное слово, и благодаря этому ухитряешься издавать относительно членораздельные звуки, становящиеся всё более и более внятными по мере того, как отходит «заморозка».

Он чувствовал разрывы поля — узкие полосы, рождавшие странное ощущение, определявшееся мозгом как «горячий сквозняк». Безболезненные, окружённые чужой силой, в которой легко угадывалась магия Джин, повреждения притягивали внимание, звали прикоснуться, ощупать… Так манит металлически-влажная рыхлая ямка от только что выпавшего зуба, которую невозможно то и дело не трогать языком.

В полной мере ощущать серьёзность полученных травм, осознавать степень собственной уязвимости было немного жутко, однако сама возможность всё это чувствовать, а не просто знать с чужих слов и видеть на экране анализатора, неожиданно успокаивала. Пожалуй, Крис впервые задумался о том, что стало с его давним желанием избавиться от излишней восприимчивости поля. Ещё несколько лет назад он без колебаний отказался бы от таланта сенсорика, даже если бы это значило навсегда лишиться поля. Отказался бы в полной уверенности, что никогда не пожалеет о своём решении. Сегодня он смог представить, каково это — не чувствовать магии вокруг, колдовать вслепую, по памяти. Или вообще не иметь возможности колдовать. Сегодня он почти поверил, что это навсегда. И, как ни странно, не обрадовался.

Смелые эксперименты, проникновение в самую суть энергосферы, моменты чистейшего восторга, когда тонкие ощущения сплетаются с интуицией и подсказывают решения, недоступные другим. Когда формулы и расчёты сами ложатся на бумагу, потому что ты уже знаешь ответ. Потому что ощущаешь его собственной кожей. Реальная возможность открыть неизвестные законы работы полей. Возможность, которой не было ни у кого другого, потому что никому другому не удавалось пользоваться благами повышенной чувствительности, оставаясь в своём уме. Лишиться всего этого? Пожалуй, Крис больше не был к такому готов.