Мария Демидова – Попутчики (страница 47)
Образы прошлого, которые когда-то были источником жгучего стыда, больше не задевали гордость. Напротив — они согревали изнутри весёлым трескучим огнём. Напоминали, кем он был, кем мог стать и кем уже не станет. Никогда. Даже если оступится. Даже если снова сорвётся.
В не успевших полностью отогреться пальцах прохладная гранатовая бусина казалась тёплой. Она тоже напоминала — о том, о чём он и так больше не сможет забыть.
— В общем, очухался я уже в углу на матах. И в зале никого, кроме тренера, не было. Он потом сказал, что всех как ветром сдуло, когда он блок поставил и меня моей же силой приложил. Ничего от себя не добавил, но и смягчать удар не стал. Направление только подправил, чтобы я в стену не впаялся. — Крису показалось, что Мэй осторожно перевела дыхание. Ну и правильно. Нечего пугаться и нервничать. Это добрая история, в конце концов. Почти сказка. — Наверное, я только тогда по-настоящему понял, что происходит. И насколько я опасная мелкая зараза. Так что пообижался пару дней, подумал, но занятий не бросил. И на соревнования больше не рвался. Даже когда уже можно было.
— Суровый у тебя тренер, — заметила Мэй, и в её тоне отчётливо звучало уважение.
А память уже подкидывала другие картины и ощущения.
Удушающий захват, неожиданно жёсткий, совсем не похожий на учебный — ни снять, ни ослабить давление. Не отработка приёма, а нападение. Несколько секунд — и голова становится немыслимо горячей, движения теряют точность. Крис знает, что ему не грозит ничего серьёзнее короткого обморока. Знает, что тренер не причинит ему вреда. Но ситуация слишком непривычна, а мозгу отчаянно не хватает кислорода. Мозг не согласен работать в таких условиях.
Крису вдруг кажется, что тренеру известно о случившемся накануне. И это предположение почему-то всё меняет. Адреналин вскипает в крови, тело становится тугим и звонким от острого желания дышать. Жить — и дышать. И когда зал начинает плыть перед глазами, ладонь сама собой впечатывает в пол три коротких удара…
— Суровый, — усмехнулся Крис.
Ему снова четырнадцать. Он не спал всю ночь, и мир подёрнут тонкой серой пеленой. Однако сознание остаётся чётким. Ему кажется, что остаётся. Его движения экономны и точны, сдержанны и ничуть не агрессивны. И начало тренировки выглядит идеальным. А потом тренер замечает, что ученик подставляется под удары — спокойно и уверенно, с невозмутимостью боксёрской груши.
— Он потом ещё несколько раз меня вот так провоцировал, — продолжал рассказывать Крис, плавно покачиваясь на волнах прошлого. — Напоминал, что мне вообще-то не столько спортом надо заниматься, сколько голову лечить. И, пока я не разберусь с самоконтролем, нечего задирать нос.
Но в тот раз провокация не сработала. Хотя тренер очень старался, отвечая на недвусмысленное требование боли издевательскими тычками и символическими подзатыльниками. Крис не реагировал. И дело было вовсе не в самоконтроле. Потому что он злился — не осознавал этого, но злился так, что невозможно было не заметить со стороны. Вот только эта злость сменила полярность, и, если бы тогда он в очередной раз пересёк черту и спустил магию с поводка, наверняка остановил бы собственное сердце. Такая перспектива могла бы привести его в чувство, но серая пелена, застилавшая мир, не позволяла видеть перспектив. До тех пор, пока не была смыта волной отрезвляющего страха, когда Крис на мгновение поверил, что тренер не ослабит хватку.
— И ты неплохо справился, — заверила Мэй, и в словах не было ни единой фальшивой ноты. — Но это не слишком похоже на историю о победах.
Захват разжимается одновременно с тем, как ладонь в третий раз касается пола. Тело автоматически подныривает под ещё не до конца отведённую от горла руку, откатывается в сторону, вскидывается на колени, готовясь защищаться. Но поединок окончен. И, пока Крис жадно хватает ртом воздух, тренер неторопливо поднимается, отходит к окну, возвращается с бутылкой воды и протягивает её ученику.
— Пять лет назад тренер впервые поставил меня в спарринг с кем-то, кроме себя. С моим ровесником. Не на отработку приёмов, а на полноценный тренировочный бой, до победы.
Ровесник был чемпионом международных соревнований. Крис знал, что такой выбор партнёра связан вовсе не с его спортивными достижениями. Знал, что поединок не будет равным. Но это не имело значения.
— А вот это уже ближе к теме, — кивнула Мэй.
— На самом деле я проиграл, — пожал плечами Крис.
— В поединке — возможно.
Он был уверен, что она поймёт, но всё равно обрадовался так, будто это стало неожиданностью.
А ведь ещё утром он не смог бы представить, что способен испытывать — не изображать, а по-настоящему испытывать! — такие эмоции рядом с фонящими холодной энергией медицинскими приборами, в окружении чужих страхов, боли, слабости — неизбежной начинки любого больничного стационара. Как не смог бы представить ситуацию, в которой потеря чувствительности будет казаться уместной, несмотря на все возможные риски. Однако сейчас именно такой она и казалась. Потому что не чувствовать эмоций Мэй было пусть и немного непривычно после всего, что случилось за последнюю неделю, но очень правильно.
А ещё очень правильно было сидеть здесь, на границе отброшенного настольной лампой светового пятна, прислоняться плечом к жёсткой стене, перекатывать в пальцах треснувшую гранатовую бусину и говорить, говорить, говорить, отгоняя дурные предчувствия, подменяя тревожные воспоминания историями из прошлого, достаточно далёкого, чтобы не пугать и не жалить.
Вот только чем больше Крис говорил, тем больше ему хотелось замолчать и послушать. Потому что он мог не чувствовать Мэй, но не видеть её — не мог. Не мог не замечать отведённых взглядов, нервно сжимающихся пальцев, напряжённых плеч. Не мог не слышать, как меняется её голос, то и дело соскальзывая с иронии на тревожную резкость. И не мог списать всё это на недавний приступ, на страх за чудом сохранённую жизнь. Никак не мог — после того, как в ответ на попытку успокоить, в ответ на обещание защиты получил яростный взгляд из-под влажно слипшихся ресниц. И почти услышал звонкое, отчаянное: «Не смей!»
Днём — подумать только, ведь ещё и суток не прошло! — на крыше недостроенного учебного корпуса Крису казалось, что всё наконец-то встало на свои места. И Мэй была такой спокойной, такой счастливой — словно разом избавилась от всех мучительных сомнений. А сейчас сомнения вернулись — и не просто вернулись, а вгрызлись в жертву с удвоенным энтузиазмом. Потому что неопределённо далёкое будущее стало вдруг настоящим.
Крис не был уверен, что сможет разрешить терзавшие Мэй противоречия. И тем более не был уверен, что легко примет любой её выбор. В конце концов, он мог совершенно искренне обещать, что исчезнет из её жизни, если она этого захочет, и мог верить собственным обещаниям — ровно до тех пор, пока не сомневался, что исчезать не придётся. И всё же видеть, чувствовать — уже не полем, а каким-то иным, необъяснимым наитием — как её тянут в разные стороны, разрывают на части одинаково непреодолимые желания… Это определённо было выше его сил. Хотелось сделать хоть что-то: вызвать на откровенность, спровоцировать, выслушать, опровергнуть, да пусть бы и разругаться в пух и прах, если вдруг от этого ей станет легче. Всё лучше, чем вот так. Лучше, чем наблюдать, как она заталкивает противоречия всё глубже, комкает, сминает, запутывает окончательно и смотрит одновременно умоляюще и требовательно: говори, не останавливайся. Как будто его слова — доски, которыми можно заколотить двери и окна, чтобы не выпустить нежеланные эмоции наружу. Чтобы забаррикадировать боль в самом дальнем чулане и забыть о её существовании.
Крис дотянулся до кувшина с водой. Не спросив разрешения, глотнул прямо из горлышка.
«Ненавижу анестезию», — повторил про себя, чувствуя, как ни с того, ни с сего уплотняется в груди нервное напряжение.
— Что-то не так? — тут же среагировала Мэй, очевидно заметив излишнюю резкость его движений. — Позвать кого-нибудь?
Крис сделал ещё один глоток и вернул кувшин на тумбочку.
— Не надо. — Изображать беззаботность не стал, чтобы собеседница не почувствовала фальши. Лишь дёрнул уголками губ, обозначая улыбку. — Ничего страшного.
Она не сдвинулась с места, не попыталась возразить, но взгляд остался насторожённым.
— Если ты не заметила, — её сдержанная забота всё же заставила его улыбнуться чуть шире, — я никогда не врал тебе насчёт моего состояния. И не собираюсь начинать. Так что если я говорю «ничего страшного», значит, и правда ничего страшного. Веришь?