Мария Демидова – Попутчики (страница 50)
Слова были холодными и жёсткими. Крис аккуратно вбил их в пространство — будто сваи в грунт.
Ей стоило разозлиться на неуместное дурачество. На нелепую попытку придать разговору иную тональность, вывести его в плоскость отвлечённых абстракций, над которыми можно и нужно шутить, чтобы они не смогли пустить корни, окрепнуть и дать ядовитые плоды.
Мэй определённо разозлилась бы. Если бы слова звучали как шутка.
— Это не твоя забота. — Она ожидала, что ответ получится резким, но фраза неожиданно дополнилась едва ощутимой улыбкой.
— Возможно, — кивнул Крис. — Но я готов включить это в список своих забот, если ты перестанешь издеваться над руками и признаешь наконец, что я всё равно не смогу остаться в стороне.
Мэй отвернулась и уставилась на собственные пальцы, которые сжимали одеяло так крепко, что побелели бы, если бы уже не были белыми.
Она почти физически ощутила, как Крис входит в её мысли — новой фигурой в привычной композиции. В строгом чёрном костюме — идеально, без единой лишней складки сидящем на неестественно прямой фигуре. В тёмно-серой рубашке, наглухо застёгнутой под самое горло. Непривычно серьёзный — как в тот день, когда оглашали приговор его сестре. Со старательно причёсанными волосами, лишь слегка разворошёнными ветром. У него в руках цветы. Потому что не положено без цветов. Розы? Или что-то менее банальное? Он стоит в стороне — от родственников и друзей семьи, сосредоточенно печальных или утирающих искренние слёзы; от родителей, мрачным конвоем замерших рядом с бледной заплаканной Лизкой; от компании жмущихся друг к другу сокурсников, пришедших по велению не то чувства долга, не то студенческой солидарности. Он стоит в стороне. Немного растерянный, подавленный непривычностью происходящего. А вокруг него волнами колышется любопытный шёпот, шелестят в пропитанном благовониями воздухе вопросы. Чёлка падает ему на глаза, когда губы в традиционном прощании касаются лба восковой куклы, которая уже никогда не будет Мэй Фокс, но по какому-то праву заберёт с собой часть предназначенного ей тепла. Маленькую, но бесценную крупицу. И, когда он делает шаг назад, когда бессознательным движением скользит кончиками пальцев по её сложенным на груди рукам — так, будто может снова почувствовать живое поле, — всем кажется, что перед ними раскрылась красивая и грустная тайна…
Образ казался реальным и плотным. Она не чувствовала прикосновений — нервные окончания были мертвы, нейроны были мертвы, мозг был мёртв. Но чувствовала облегчение. Потому что всё наконец пришло к определённости. Потому что можно больше не бояться. Ничего. Никого. Ни за кого.
— Мэй, — позвал Крис откуда-то издалека, и она с трудом осознала своё тело сидящим на больничной кровати. Почувствовала, как холодный пот проступает на руках и спине. Поняла, что не может вдохнуть, потому что дышать позволено только живым, а она… — Посмотри на меня. — Он не просил — требовал, настойчиво проводя ладонями по её плечам. Прохлада его рук напоминала о её собственном живом тепле. Мэй вскинула взгляд, и знакомый образ растрёпанного студента в мятой светлой рубашке с расстёгнутым воротником и тёмными следами засохшей крови на правом рукаве ворвался в её сознание одновременно с тем, как воздух ворвался в лёгкие. — Всё хорошо, слышишь? — Она дышала, подстраиваясь под его чуть взволнованный, но уверенный голос. — Никаких ритуалов, никаких венков, никакой ерунды. Не сегодня.
Оказалось, что она всё-таки боится. Странным, каким-то студенческим страхом, невыносимым настолько, что хочется поскорее вытащить билет, пусть даже самый сложный, и предстать перед экзаменатором — лишь бы вырваться из разъедающего мысли ожидания.
— Я не хочу, чтобы ты в этом участвовал.
— Хорошо, — покладисто кивнул Крис вместо того, чтобы уточнять, в чём именно, или в очередной раз говорить о свободе выбора. Мэй подумала, что он, возможно, даже не понял, о чём она просит, и согласился лишь для того, чтобы не провоцировать новый приступ страха. Но, когда Крис снова заговорил, это предположение рассыпалось в пыль. — Знаешь, я не думаю, что ритуалы — это так уж плохо. Это же, по сути, способ справиться с болью. Не заглушить её, а именно пережить, сделать терпимой. — Голос был тихим, но таким материальным, что, даже когда Крис убрал ладонь с плеча Мэй, ей всё ещё мерещилось тепло — будто он продолжал держать её за руку, не давая вновь соскользнуть в омут дрожи и паники. — Это как дыхательная гимнастика. Ты проделываешь определённые действия, чтобы привести организм в нужное состояние — расслабить мышцы, снять спазм, успокоиться или, наоборот, мобилизоваться. Мне кажется, любой ритуал — примерно то же самое. Набор действий, которые помогают перестроить восприятие. Принять новые условия. Потому что просто так, сходу… Это слишком сложно. Со сбитым дыханием далеко не уйдёшь.
— Может быть, — не стала спорить Мэй. — Но тогда это не должно быть обязательным. Иначе слишком много фальши. — Она помолчала и добавила неожиданно для себя самой: — Я не хожу на бабушкину могилу. Не могу. Мама говорит, что это неправильно, что я так сбегаю от воспоминаний. А я… Я просто не знаю места, где её было бы меньше, чем там. Там вообще ничего нет. Только мёртвые камни. Иногда — красивые мёртвые камни. Но я среди них ничего не чувствую. — Снова нестерпимо хотелось плакать — от одной мысли, что когда-то, очень скоро, кто-то будет искать среди мёртвых камней её саму. — Я так не хочу. Лучше было бы исчезнуть совсем. Как будто я вообще никогда не рождалась. Чтобы все просто забыли, что я была, и не тратили время на то, что никому не нужно.
Мэй не помнила, когда эта мысль впервые пришла ей в голову. Возможно, на бабушкиных похоронах, где было так много не только настоящей боли, но и показной, приличествующей случаю скорби. Когда земля сыпалась на крышку гроба, и кто-то вдруг запричитал в голос, а Мэй никак не могла понять, какое отношение всё это имеет к её бабушке. К нити, которая навсегда осталась в узоре мира.
Зато она хорошо помнила, как несколько раз намеревалась поговорить об этом с родителями. Поговорить о себе, о том, что её ждёт, и о том, какой реакции и каких действий она хотела бы от родных. Вот только подступиться к разговору Мэй так и не решилась. Слишком трудно было ранить близких преждевременными страхами. Оставалось лишь сожалеть, что в тринадцать лет не пишут завещаний. И в шестнадцать не пишут. Да и в восемнадцать тоже. Не принято, не положено — как будто бумага способна приманить беду. Можно подумать, что беда считается хоть с какими-то бумагами…
— Ты слышала историю о несуществовавшем человеке? — спросил Крис, вновь вытягивая Мэй из вязкой смеси воспоминаний и предчувствий. — Тина очень любит её туристам рассказывать. Не слышала? У одного из старых домов на Гончарной улице пропал кусок истории. Лет сорок, что ли. То есть до этого известно, кому дом принадлежал и кто там жил, после этого — тоже известно, а вот в эти сорок лет — совсем никаких данных. Как будто пустым стоял. И при этом не обветшал, не развалился, и даже фотографии есть того времени — вполне аккуратный ухоженный домик… Но ни о жильцах, ни о владельцах в архивах ничего нет. Слепое пятно какое-то. В общем, благодатная почва для легенд. — Речь Криса завораживала, вела за собой, не позволяя отвлечься, и, следуя за выразительным голосом, Мэй успела лишь мимоходом подумать, что года через два университет обзаведётся ещё одним отличным лектором. — И вот говорят, что в этом доме в эти непонятные сорок лет жила семья одного человека. Кем он был и чем занимался, никто теперь не знает, но легенда утверждает (а спорить с легендами — себе дороже), что был он человеком хорошим и занимался чем-то важным. Только себя очень не любил. Ну, как не любил… Считал недостаточно полезным, что ли. Собственные заслуги игнорировал, а промахи, наоборот, раздувал до неприличия. И вот, когда он действительно попал в неприятности — то ли из-за случайности, то ли и правда из-за собственной ошибки, ему показалось, что это конец света. Он страшно расстроился и решил, что без него мир был бы лучше…
— Знаю, знаю. — Мэй поняла, к чему он клонит, и это позволило ей сорваться с крючка истории и перебить рассказчика. — Дело было под Новый год, и, когда все загадывали желания, он пожелал себе никогда не рождаться, и к нему явился какой-то древний колдун, который устроил ему экскурсию в прошлое и будущее, доказал, что без него мир стал бы хуже, и человек одумался и решил не исчезать, а проблемы решились сами собой. Хэппи энд.
— Да нет, — невозмутимо возразил Крис. — Желание было загадано и исполнено. Я же говорю: сорок лет дом пустой стоял. Человек исчез, соответственно, не женился, не купил дом, не вырастил там детей… Дети, естественно, тоже исчезли, вместе со всеми их делами, открытиями, да мало ли чем ещё. Может, кто-то из них изобрёл лекарство от всех болезней. А может, нет, но кто-то кого-то вдохновил, кто-то кому-то помог… Пошли круги по воде, коснулись кого-то ещё, запустили новую цепь событий, и мир стал немного лучше. То есть не стал, потому что человек с Гончарной улицы никогда не рождался. Так что ты поосторожнее с желаниями.